Его музыка была узнаваемой. В ней всегда звучала тихая, холодная меланхолия — словно дыхание далёкого севера. Слушатели говорили, что в его композициях есть ощущение пространства, бесконечного и светлого, как зимний горизонт. Когда оркестр исполнял его произведения, зал обычно замирал. Люди слушали внимательно, почти не двигаясь, словно боялись разрушить ту тонкую атмосферу, которая возникала между нотами.

Музыкальные критики тоже не оставались равнодушными. В рецензиях появлялись странные, почти поэтические выражения. Один писал о «ледяной чистоте его музыки», другой говорил о «звуковых пейзажах, напоминающих бесконечную белизну северных равнин». Иногда Роман читал эти статьи и невольно улыбался. Его улыбка выглядела спокойной, но в ней всегда была лёгкая тень горечи, которую замечали только самые внимательные люди.

Однажды после концерта к нему подошёл дирижёр оркестра — пожилой человек с мягким голосом и внимательными глазами. Они стояли за кулисами, пока в зале ещё не стихли аплодисменты.

— У вас удивительная музыка, — сказал дирижёр. — Она словно приходит издалека. Вы когда-нибудь думали, почему она такая?

Роман на секунду задумался. Он смотрел на пустую сцену, где ещё недавно стоял оркестр.

— Иногда мне кажется, что она действительно приходит откуда-то издалека, — ответил он. — Но я сам не знаю, откуда именно.

Дирижёр тихо усмехнулся.

— Значит, вы просто умеете слушать то, что другие не слышат.

Роман ничего не ответил. Он поблагодарил дирижёра и вышел из театра в холодный вечерний воздух. На улице уже начинало темнеть, и город постепенно наполнялся огнями. Но, несмотря на успех и аплодисменты, внутри него оставалось странное ощущение пустоты.

Парадокс был очевиден. Чем лучше он владел своим искусством, тем дальше становилась та самая мелодия. Та, что однажды пришла к нему во сне и изменила всю его жизнь.

Он пытался записать её бесчисленное количество раз. Иногда ночью он резко просыпался и сразу садился за рояль, боясь потерять хотя бы одну ноту. В такие моменты ему казалось, что он почти приблизился к ней. Он записывал несколько тактов, играл их снова и снова, пытаясь услышать знакомую гармонию.

Но спустя несколько минут становилось ясно — это не она.

Настоящая мелодия была другой. Она была глубже и чище, словно принадлежала не этому миру. Всё, что он создавал, лишь напоминало её, но никогда не совпадало с тем, что звучало в его памяти.

Роман пытался подойти к ней с разных сторон. Иногда он брал в руки скрипку, надеясь, что её голос сможет передать ту тонкую тоску, которая жила в этой музыке. Скрипка звучала мягко и немного надломленно, будто рассказывала старую историю. Но даже она не могла воспроизвести ту мелодию.