Слово моим словом. Но я чувствовал какую-то силу вне меня, она давит на меня. Часто мне даже не хотелось фиксировать — записывать, и всё же я писал, я не мог не писать. И часто, может, очень часто то, что я писал, было неожиданным для меня, я писал совсем не то, что хотел писать. Внешняя сила, Само Слово принуждало меня. И вдруг я замечаю: я всё знаю, у меня готовы ответы на все вопросы, я могу писать обо всём. Как только появляется такое состояние, всё делается как-то плоско, скучно и тоскливо. Ничего нет, действительно ничего нет, я знаю ответы на все вопросы, я могу писать обо всём, но это всё — ничто, ничего нет, я сам — точка, затерянная в бесконечной пустоте, в ничто. Начинается искушение. И когда оно достигает своего максимума, высшей точки полного отчаяния, безнадежности, опустошенности, полного сокрушения духа, когда мне уже ничего не остается, ничего, кроме как завопить от страха: Эли, Эли, лама савахфани, — Он возвращается ко мне. Теперь перехожу к теме. Пусть не я фиксировал — писал, Само Слово фиксировало Себя моим словом. Но всё же моим. Мои слова, сказанные, записанные, фиксированные, двойственны. Не я фиксировал, Само Слово фиксировало Себя моим словом. Тогда зафиксированное — истина. Но Слово фиксировало Себя моим словом. Тогда зафиксированное — ложь; я сам — ложь, и все мои слова — ложь, искренняя ложь или лживая искренность. Всё зафиксированное моим словом — истина, абсолютная истина, так как не я зафиксировал, Само Слово зафиксировало моим словом, я же сам — ничего не знал, ничего не знаю. Но зафиксировано моим словом — тогда я всё знаю, у меня готовы ответы на все вопросы, но эти ответы — ложь, пустота, ничто, моя искренняя ложь, моя лживая искренность. Это противоречие не временное — вневременное, ноуменальное. Сразу же мое слово — истина, так как Само Слово зафиксировало Себя моим словом, и сразу же — ложь, так как зафиксировано моим словом. Небольшая погрешность: мое слово сразу же и истина, и ложь; и сразу же: не сразу истина и ложь, а во времени — временем утешение, временем искушение. Когда готовы ответы на все вопросы, когда могу писать обо всём и всё знаю — само это всё — ничто, и я теряю и себя, я сам теряюсь в абсолютной пустоте, в космическом одиночестве. Так вот, вследствие противоречивой экзистенциальной двузначности моего фиксирующего слова разделяется вера и признание, то есть исповедание веры. Это приложимо не только к вере, но к любому моему признанию: я люблю Веберна; я говорю, что люблю Веберна. Или: я люблю человека