науки, философии и вообще всякого знания» [26] , чем он демонстрировал близость супрематическому видению мира К. Малевича, отрицавшего науку и знания как метод познания мироздания [27] . Парадоксальность в размышлениях и высказываниях Я. Друскина хорошо улавливал Д. Хармс, поэтому она становилась объектом его пародии, как, например, в тексте-послании философу «Пять неоконченных повествований», написанном в 1937 году. В том же году он пишет и рассказ-послание Я. Друскину под названием «Связь», используя противоположный подход в повествовании: преобразование начала события в процессе перехода от одной точки к другой, причем каждая из них остается в своем неизменном вечном сейчас, а все вместе создают неподвижное равновесие с небольшой погрешностью, демонстрировавшее принцип случайности в повествовании. В эпистолярной форме Д. Хармс воплощает мысли Я. Друскина о мгновениях как существующем вечном сейчас и промежутках-бесконечностях между ними, не позволявших соединения мгновения во временную последовательность. Переход от одного повествования к другому в «Пяти неоконченных повествованиях» Д. Хармса совершается аналогично: случайно, без соблюдения порядка и причинно-следственных законов, но с оповещением читателя о прекращении одного повествования и начале следующего с ориентацией на комический эффект; возможно, этим текстом Д. Хармс хотел дать наглядный ответ Я. Друскину, интересовавшемуся в разговорах с чинарями возможностями найти формулу закона разговоров [28] . Свое послание Д. Хармс заканчивает словами: «Долго шумел философ. Но мы оставим эту шумную повесть и перейдем к следующей тихой повести о деревьях. Философ гулял под деревьями и молчал, потому что вдохновение покинуло его» [29] . Нетрудно в этом усмотреть соединение в единый образ Фалеса из трактата Я. Друскина «Разговор о времени» и самого философа-чинаря. В данном контексте напрашивается также параллель с меланхоличными репликами Третьего в десятом, «Последнем разговоре» из «Некоторого количества разговоров» А. Введенского (1936–1937), напоминавшего не столько об ушедшем вдохновении, сколько о великом непонимании: «Я сел под листьями и задумался»; «Ничего я не мог понять»; «Я сел под небом и задумался»; «Ничего я не мог понять» [30] . Что же касается Д. Хармса, он и в дальнейшем ориентировался на сочинения Я. Друскина, однако в его текстах можно было наблюдать всё меньше пародии и всё больше соответствия философским поискам своего друга. Рассуждения Д. Хармса о части, целом и границе в его трактате