Ладно, не буду загадывать. Посмотрим, куда кривая выведет.

В Кратово добрался уже вечером, по темноте. Ноги сами понесли меня к третьему подъезду. Так же, не думая, поднялся на второй этаж и остановился у двери с номером 4. Опять помогла память Медведева. Даже, скорее, не память, а просто рефлексы. Открыл дверь ключом, обнаруженным в кармане. Тихо, чтобы никого не разбудить, вошел, разулся в коридоре.

Прошёл на кухню, по пути включив свет. Увидев сидевшую за столом Светлану, не удивился. Она слишком «громко» думала: «Только бы Чазов не рассказал Володе о моей болезни». Но вслух спросила о другом:

— Голодный? Есть будешь?

— Нет, в буфете поел. У Чазова.

— Так это когда было! — она подошла к холодильнику. Пузатый «Зил» загудел, затрясся, не желая открываться.

Я приблизился к Светлане, обнял её. Дотронулся до тонкой женской руки, замершей на ручке холодильника.

— Силёнок не хватает, чтоб такую махину открыть? — неловко попытался я пошутить.

Она смутилась.

— Да так, устала немного, — ответила мне и тут же подумала: «Как они будут без меня?».

— Когда ты собиралась рассказать мне? — спросил я прямо.

Усадил жену на стул, сам присел рядом на табуретку, держа её маленькие ладони в своих. Заглянул ей в глаза.

Понимаю, почему на таких женщинах, как Светлана, женятся, а с такими, как Алевтина только спят. В Светлане была какая-то неразрешимая загадка, какая-то древняя тайна. В грациозности, сквозящий в каждом жесте, в гордой посадке головы, в серых глазах было что-то настолько отстранённое, настолько магическое, что она казалась человеком с другой планеты. В ней светилась чистота родника и святость ангела. При этом она не была сексуальной, скорее наоборот, встретив такую в своём времени, в Москве двадцать первого века, я вряд ли бы захотел её. Впрочем, холодная отстраненность наверняка стала бы вызовом для меня в более молодые годы. Тогда бы я точно не прошёл мимо.

— Так ты знаешь? — прошептала она.

— Земля слухом полнится, но я хотел бы услышать от тебя. Что говорят врачи?

— Что надо к похоронам готовиться… — прошептала она, опустив голову. — Рак в терминальной стадии.

— Теперь по-русски скажи.

Она устало вздохнула.

— Это не лечится, Володечка… — и заплакала. Не так, как несколько часов назад рыдала Алевтина. Без рыданий, совсем тихо, не всхлипывая. Слёзы текли из глаз, оставляя дорожки на щеках, а сами глаза были спокойными, отрешенными. Будто она уже смотрела за ту самую грань, куда уходят после смерти.

В сердце что-то перевернулось. Так остро почувствовал несправедливость судьбы. Почему эта тонкая, изящная, чистая женщина должна уйти, а всякие мрази вроде Нины Коровяковой будут жить и отравлять мир своим присутствием еще много десятилетий⁈