— Ну да, за Никитой столько грехов было, куда мне с моей охотой…

— Разве охота — это что-то порочащее образ генсека? По существу ведь предъявить нечего!

— Спасибо, Саша. Я и правда не знаю, в чем еще упрекать меня, кроме того, что люблю из ружьишка пострелять…

Воспользовавшись паузой в их диалоге, Удилов спросил:

— Громыко еще не знает, чем вызвано задержание его сына?

— Пока нет, — ответил Рябенко. — Сообщили только ту причину, которую вы указали при аресте.

Удилов не успел ничего сказать, как дверь открылась и в кабинет заглянул секретарь:

— Цвигун с Циневым пришли. Впускать?

— Мы с Тамарой ходим парой, санитары мы с Тамарой, — пробормотал Леонид Ильич и со вздохом сказал:

— Пусть заходят. И еще, Громыко подъедет, так его сразу проводи ко мне, без лишних церемоний.

Вошли Цвигун и Цинев, только они успели присесть, как в кабинет буквально ворвался Громыко-старший.

— Леонид Ильич! Ну разве можно так поступать⁈

Куда пропал его тихий, ровный голос, благодаря которому этот дипломат добился больших успехов в международной политике? Сейчас голос Андрея Андреевича срывался почти на визг:

— Почему из-за какой-то бюрократической глупости с непродлением пропуска арестовывают видных ученых, общественных деятелей и работников аппарата ЦК⁈ Почему их тогда пропустили на территорию комплекса Завидово? Если в Завидово идут следственные действия, то их должны были предупредить!

Громыко глубоко вздохнул и, выдержав многозначительную паузу, сказал более ровным голосом:

— Ну вы понимаете, что я имею в виду. Инцидент с Бобковым…

— Андрей Андреевич, дело совсем не в этом, — Брежнев вздохнул и указал на место по другую сторону стола от нас с Удиловым и Рябенко. Там уже сидели Цвигун и Цинев, но между ними оставалось пустое кресло, в которое как раз и опустился Громыко.

— Дело в том, о чем они вели очень нехорошие разговоры на территории гостевого комплекса Завидово. Вот распечатка, познакомьтесь. Мы подождем. А когда прочтете, мы выслушаем ваше мнение, — спокойно, будто и не был недавно до глубины души возмущен ситуацией, произнес Леонид Ильич. И тут же подумал: «Выслушаем… Но смотри, Андрей, как бы и ты тоже себе на тюремный срок не наговорил».

Громыко читал и краска медленно сползала с его лица. К концу документа на него было жалко смотреть. Андрей Андреевич сейчас ничем не напоминал человека, которому матерые политики капиталистических стран дали прозвище «Мистер Нет». Потрясенный случившимся, он как-то сразу сдулся. Обычно поджатые в тонкую нитку губы оплыли и теперь слегка дрожали. Как, впрочем, и руки, в которых он держал распечатку разговора. В один миг Андрей Андреевич будто постарел, сгорбился, опустил голову, не смея поднять взгляд на присутствующих.