— Эмоционально пишут, почти как в художественном романе, — я рассмеялся, понимая теперь, почему генерал-майор сегодня так весел. — Прямо одно удовольствие читать! И, как я вижу, это снова дело рук нашего давнего знакомого — Мастерса?

— Да, после фотографий четы Горбачевых Мастерс оказался на пике популярности в западной прессе. Считается главным экспертом и лучшим политическим обозревателем по событиям в Советском Союзе. Он, видите ли, единственный, кто предсказал грядущую опалу Горбачева. И это когда все на Западе считали Михаила Сергеевича фаворитом и преемником Леонида Ильича.

— Как там Горбачев в Биробиджане? Ничего не слышно?

— Как же, не слышно. Михаил Сергеевич не из молчаливых — если забывают, то всячески старается о себе напоминать. И сейчас, насколько мне известно, он не унывает и по-прежнему полон амбиций. После небольшой депрессии пришел в себя, теперь всеми силами пытается реабилитироваться. Выступает на партийных конференциях, пишет статьи в газеты. А вот реальную работу в совхозе свалил на своего заместителя. Шапиро говорит, что ему дали прозвище — «Трепачев».

— Очень подходящее прозвище, — не сдержал я улыбки.

— Но, главное, что болтает он теперь не на виду у всего мира и таких вот акул пера, как Мастерс, — Вадим Николаевич потряс газетой и убрал ее в ящик стола.

— А того товарища, чей портрет вчера составляли, уже взяли? — задал я, наконец, вопрос, который собирался задать еще в самом начале нашего разговора.

— Конечно! По горячим следам. Собственно, и допрос без вас не начинали, — Удилов встал, посмотрел на меня сверху вниз. — Так что идемте, нас уже ждут.

Мы вышли, спустились по лестнице на первый этаж и скоро оказались в кабинете, где шло опознание. Внутрь входить не стали, оставшись стоять за стеклом в смежной комнате.

У стены на стульях сидели трое мужчин, одетых примерно одинаково: свитера темных оттенков, темные брюки. Тут же присутствовали следователь и еще один сотрудник — молодой парень в форме с лейтенантскими погонами. Он вел протокол опознания.

Сначала ввели Костика. Здесь, в Комитете, швейцар смотрелся совсем не так, как на своем рабочем месте. Куда делась его хамоватая уверенность «хозяина жизни»? Он подрастерял всю свою надменность и самоуверенность. Костик нервно мял в руках норковый «пирожок», ломая головному убору форму. Странно, что мысли швейцара в этот момент вертелись именно вокруг шапки: «Надо же, только купил, столько денег отвалил скорнякам, а сейчас в гардероб сдай. Как же! Или отберут, или потеряют. И попробуй докажи потом, что в КГБ норковую шапку сперли? А я столько денег за нее отдал! И кто мне их вернет?»