— Сгодится? — уточнил я, — В принципе Михаил — мужик красивый, вон какие усы. Уверен, вам такие нравятся, баронесса…

Но Головина меня не слушала, она с ужасом смотрела на портрет:

— Изменник!

— Да почему вы так не любите изменников, Головина? — я уже начал выходить из себя, — Изменник Корень-Зрищин вам не нравится, изменник Михаил тоже. У вас какие-то проблемы с изменниками? Вас что ли в детстве изменник изнасиловал…

— Ладно, пойдёт, — решилась Головина, став мрачнее тучи, и взяла Михаила, — За мной.

Головина, стуча каблучками, двинулась по коридору, мы все пошли следом за баронессой.

Портрет Головина несла, развернув Михаилом к себе, чтобы никто случайно не увидел. Впрочем, опасения баронессы были беспочвенны. Изможденные наведенной мною суетой и обысками Огневича студенты спали. Кроме нас в коридоре не было никого, так что увидеть крамольный портрет изменника было некому.

К моему огромному удивлению привела нас Головина к кладовке с табличкой «Школьный театр» на двери, к той самой кладовке, где я затарил себе маску Гришки Отрепьева.

Дверь кладовки все еще была выбита после моего вторжения сюда и едва болталась на петлях, но Головину это не смутило. Она решительно вошла в пыльную кладовку, мы все двинулись следом.

— Мы будет ставить спектакль? — спросил я баронессу, — Тогда чур эфиоп будет Отелло, а вы, Головина, Дездемоной.

— Мы тут не за этим, Нагибин, — процедила в ответ Головина, — Просто это место подходит.

— Для чего подходит? Для того чтобы набить легкие пылью и плесенью?

Головина не ответила.

Света в кладовой не было, так что мы все зажгли фонарики на смартфонах.

Баронесса положила свой ярко светивший смартфон на какую-то коробку, и в свете фонарика я увидел, что здесь все уже готово. Для чего готово — я понятия не имел. Но подготовку Головина определенно провела.

На полу был расстелен старый, проеденный до дыр молью занавес. На занавесе лежал довольно странный набор предметов — корешок хрена, огромная древняя карта парка и ржавший кусторез.

Чуть в стороне на краю занавеса стояла кадка с полузасохшим кустом сирени.

— Будем сажать хрен и подстригать сирень? — спросил я, — Или наоборот, подстригать хрен и сажать сирень?

В углу кладовки вдруг что-то зашевелилось, что-то живое и крупное.

Я на секунду напрягся. А что если Головина накастовала тут какого-нибудь монстра, и теперь хочет скормить меня ему?

Принцесса вскрикнула, Пушкин выругался, свет фонариков разом метнулся в угол, где шевелилась темная масса.

Но паника была преждевременной, загадочная тварь оказалась юным парнем-холопом. Холоп был еще безбородым, коротко стриженным под горшок, в залатанных штанах и домотканой длинной рубахе.