Я замолчал, сделав вид, что уже всё сказал.

Взгляды всех присутствующих остановились на Чумновской. Девушка побледнела, став почти одного цвета со своей медицинской масочкой, потом отступила на шаг назад.

— Мда, но это не Чумновская, — лениво заметил я, — Чумновская тоже была в нокауте, когда мы прикапывали корону. Никто из присутствующих же не говорил ей, что корона в саду?

Все переглянулись.

— Нет, мы ей не говорили, — подтвердила Головина.

Головы моих товарищей, как артиллерийские орудия, медленно развернулись от Чумновской к эфиопу.

— Ага, — кивнул я, — Иясу единственный из нас был в курсе, что корона в садике. Но он не знал, где точно она прикопана. Я же не пустил его к окну поглядеть, как Пушкин работает лопатой, если вы помните. Кроме того, обратите внимание на его психологический портрет. Этот урод единственный из нас во время битвы в кабинете французского не принял ни мою сторону, ни Корень-Зрищина. Картинка складывается, дело раскрыто, Ватсон.

— Да ты гонишь! — возмутился эфиоп, — Если бы я хотел отжать корону — я бы тупо пошёл и выкопал её. Зачем мне делится с Огневичем-то?

— Затем, что ты был не в курсе, где именно она закопана, — объяснила за меня Головина, — А в садике торчали казаки, с самого момента смерти Чудовища. Ты бы не стал перекапывать у них на глазах весь садик. Поэтому ты и пошёл к Огневичу, и тот видимо пообещал тебе крупную долю за помощь.

— Ага, баронесса в кои-то веки сказала нечто дельное, — подтвердил я, — Родственник эфиопского Императора, припершийся в садик с лопатой разорять клумбы, явно вызвал бы у казаков некоторые подозрения. Так что откопать лут ты никак не мог. Поэтому и пошёл к Огневичу.

Видимо, надеялся, что он даст тебе большую долю, чем я. Вот только ты просчитался. Огневич теперь не даст тебе ничего, потому что корону он так и не откопал. А я с детства не люблю, когда меня пытаются обмануть, Иясу. И тем более, когда пытаются кинуть на бабло.

— И я не люблю! — рассвирепел Пушкин, — И даже не с детства! Я еще, когда был у мамки в животе, такое ненавидел…

Черная аура заметалась у Пушкина над головой, потомок поэта начал закатывать покрытые заплатками рукава своего мундира.

— Э, ребят, вы чё, — эфиоп напрягся, и тоже активировал свою ауру, — Меня нельзя бить. Я родственник негуса. Вы русско-эфиопской войны хотите, или что?

— Ты, помнится, спрашивал, почему я разбил тебе нос, — бросил я эфиопу, — Так вот. Отвечаю. Нос я тебе разбил не потому что ты негр, а потому что ты сука. И я уверен, что негус Эфиопии будет только благодарен, если мы тебя немного проучим. Ну, или даже завалим.