Под ногами у меня тем временем что-то метнулось, я чуть не раздавил одетого в рванину бородатого мужика.

— Наставник! — радостно заорал я, — Ну наконец-то! Вот теперь покультивируем на славу.

Но «наставник» только бессмысленно смотрел на меня, потом что-то булькнул, потом попытался убежать.

— Ну уж нет. Я слишком дорого заплатил за ваше спасение, Глеб Львович…

Я схватил мужика и посадил себе на плечо, тот вцепился в голубое сало моей тушки, бешено вращая глазами. От Словенова невыносимо воняло, судя по всему, он не мылся уже много лет, хотя санитар Кащенки заверял меня, что Словенова моют в его палате.

Этот аромат был очень некстати, ибо нюх у меня теперь был тоже божественный, я ощущал все запахи ярче, чем обычный человек. Впрочем, ладно, потерплю,

— Я здесь, помоги! — закричали снизу.

Я увидел под ногами седого старика — дядю моего знакомого Корень-Зрищина, этому дяде в суматохе так и не успели отрезать язык. На шее у дяди все еще болталась оборванная петля, он держал на руках моего кореша Корень-Зрищина, который был без сознания.

— А где остальные из твоего клана? — спросил я.

— Мертвы, — охрипшим голосом прокричал старик, — Одного сталью пополам разрезало, когда взорвался эшафот. Второй вон…

«Второй» Корень-Зрищин валялся в стороне, ему отлетевший при взрыве кусок эшафота вонзился в лицо, размозжив в труху голову. Тут уже точно ни один целитель не поможет.

Мои люди тем временем уже подбежали ко мне и теперь метались возле моих ног, все еще победоносно крича.

— Да замолчите вы! — потребовал я у толпы в черных плащах, — Барон, где вы?

Старший Чумновский сдернул с лица маску.

— Ты теперь командир, Тая сбежала, — сообщил я барону, — Возьмите под защиту Корень-Зрищиных. И Словенова тоже…

Я аккуратно сунул в центр толпы моих бойцов сумасшедшего наставника. Тот особо не сопротивлялся, но он и когда его вешали не сопротивлялся…

— Где остальные приговоренные? — спросил я седого Корень-Зрищина.

— Не знаю, — пожал тот плечами.

Возле груды металла оставшейся от эшафота метнулась какая-то тень, но это оказался лишь раненый и едва стоявший на ногах тюремщик в залитом кровью синем мундире.

Я схватил парня и поднёс его к самому моему рту.

— Где остальные висельники? — рявкнул я.

И явно перестарался, потому что тюремщик вздрогнул всем телом, а потом заорал:

— Не слышу, ничего не слышу! Пощады!

То ли его контузило моим криком, то ли еще раньше — когда рядом с эшафотом упал шпиль.

Я сунул тюремщика в толпу своих бойцов:

— Этот сдается. Связать, оказать первую помощь.

Возле эшафота валялось еще четверо мертвых тюремщиков, пара трупов стражниц Лейб-Гвардии, но ни моих друзей, ни Соколова видно не было…