Альба только бровь подняла.

— В тринадцать, что ли, поступил, чтобы уже диплом получить?

— А, нет, вы об этом… Я из Тимора, меня учил там Альфред Дик, известный укротитель зверей. Он самого чжунского тигра дома держал, между прочим! Так что вам ничего не грозит.

Ей грустно. И холодно.

Альба посмотрела на пантеру. А ведь наверняка она откуда-то с юга…

Шерсть зверя была мягкой и теплой. Альба провела рукой раз, другой, словно надеясь так передать часть тепла.

— Мама, смотри, тетя гладит кису! И я хочу гладить кису! Хочу-хочу-хочу!

Ответ матери заглушил еще более громкий вопль дитяти, возжелавшего непременно повторить то, что сделала Альба.

Пантера фыркнула, словно показывая свое отношение к ситуации, на секунду ткнулась в руку Альбы носом — и вальяжной походкой направилась к своей лежанке, даже не посмотрев в сторону начавшего истерику ребенка.

Слушать вопли Альбе не хотелось и она, бросив последний взгляд на пантеру, вышла из шатра.

— Жаль что ее нельзя отпустить на волю, — проговорила она негромко.

Воля. Нет есть. Нет спать. Бежать. Драться. Всегда.

— Пожалуй, — согласилась Альба.

Но все равно… Вот так слушать вопли, видеть тянущиеся к тебе руки… Хотя и правда — если что-то и менять, то надо забрать к себе в дом. Когда этот дом будет, мда.

Альба думала было пропустить последний шатер. Все-таки и времени осталось не так много, да и видеть грустные глаза какого-нибудь еще вольного зверя, теперь ведущего сытую, но ограниченную жизнь, не хотелось.

Идти. Туда. Говорить.

Что?

В разум посыпались образы. Альба почувствовала, что виски начинает ломить. Слишком много усердия, слишком яркие чувства. Но главным было что кто-то рядом хотел… поговорить? Или она должна была с кем-то поговорить? Понять было тяжело.

Ладно. Но быстро.

Третий шатер оказался самым шумным. И потому что тут было немало зрителей, и потому что тут вместо пары енотов или одной пантеры вдоль стен стояли ряды клеток со всякой живностью, в основном чешуйчатой или пернатой. Разноцветные ящерицы, яркие южные птицы, немного северных сов и филинов, и, в самой дальней части шатра, за другой клеткой с какой-то маленькой беленькой пичугой, сидел крупный ястреб. Птица даже на взгляд плохо разбиравшейся в этом Альбы была больной — перья потускнели и кое-где и вовсе выпали, а одно крыло, казалось, отличалось от другого. Но стоило подойти ближе, как хищник повернул голову даже не к ней, а к Хамлу, и что-то заклекотал.

Он хочет говорить с тобой.

Что? Я тут причем?

Он хочет говорить. Надо говорить.

Я не могу говорить со зверьми.

Говорить со мной. Говорить со Старшим. Говорить с Каем.