Что ж. Я бы не стал возражать. Все-таки пробивать военно-технические новшества — не моя задача. Во всяком случае — не главная. Так что туда-то мне и надо. Там мой опыт будет нужнее всего. Там я смогу попытаться изменить самую страшную страницу истории.

И все-таки сначала — Москва. Будут торжества, награды, рукопожатия. И, куда деваться, кабинетные интриги, зависть и пристальные взгляды тех, для кого наша победа могла обернуться личным поражением.

Я сложил шифровку и сунул ее в карман. Повернулся к штабистам, которые смотрели на меня в ожидании, стоя навытяжку.

— Продолжайте работу, товарищи. Надо налаживать жизнь в городе.

Я снова посмотрел в окно ратуши, на башне которой алым лепестком полоскалось знамя Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Победа. Она пахла не лавровым венком, а гарью, кровью и ледяным ветром с Финского залива.

И она была куплена дорогой ценой. И не потому, что «нам досталось», а потому что жизнь каждого красноармейца, санитарки, вытаскивающей раненых из-под огня — стоит так дорого, что не оценить в цифрах.

В конце концов, это единственный платежный документ, который принимает в расчет будущее. И теперь, с этим документом в руках, я должен был идти дальше. К новым, еще более жестоким боям.

К сожалению, переломить ход истории, даже зная, что произойдет дальше, нельзя, не пролив ни капли крови. И каждый следующий мой шаг может стоить еще больше. И что за спиной, кроме врага, всегда будут стоять тени тех, кто ждет твоей ошибки.

— Трофимов! — крикнул я, выходя из зала. — Готовь машину.

— На аэродром, товарищ комкор?

— С чего ты взял?

— Да так… слухи…

— Отставить бабкины сплетни!

Изолятор временного содержания Особого отдела СЗФ, Ленинград

В комнате для допросов было накурено так, что не справлялась вентиляция. Следователю пришлось даже приоткрыть форточку, которая тут же уперлась в решетку, но все-таки морозный ленинградский воздух проникал внутрь.

Тот, кто по делу проходил, как человек, «выдающий себя за лейтенанта ВВ НКВД Егорова» с наслаждением вдыхал его. В камере ему такого удовольствия не полагалось. Там и форточки-то не было.

Теперь на нем была гимнастерка без знаков различия, лицо — бледное, но абсолютно спокойное. Не спокойствие фанатика или глупца, а холодная, выверенная выдержка профессионала, который знает цену риску и уже мысленно просчитал все варианты.

Напротив него сидел следователь особого отдела, капитан госбезопасности Ветров, и человек в штатском. А сбоку — «Грибник», отозванный из «командировки» до завершения дела. Грибник не задавал вопросов. Он курил, откинувшись на стуле, и наблюдал.