Я сидел у стола, разложив карты Карельского перешейка. Напротив устроился комдив Чибисов. Свет плафонов отблескивал в его залысине. Лязг буферов и мерный стук колес служили звуковым фоном нашему разговору.

— Георгий Константинович, разрешите доложить обстановку в полосе предстоящих действий 7-й армии, — начал Чибисов, раскладывая перед собой оперативную сводку.

Я кивнул, продолжая изучать схему финских укреплений. Карта пестрела условными обозначениями долговременных огневых точек, но большинство из них были отмечены вопросительными знаками.

— Противник занимает главную полосу обороны по линии… — Чибисов зачитал стандартные, оторванные от реальности формулировки, основанные на довоенных разведданных.

— Остановитесь, — прервал я его. — Эти данные устарели. Меня интересует не то, что было месяц назад, а то, что есть сейчас. Финны могли успеть создать новые укрепрайоны. Где расположены огневые точки на участке, к примеру, 50-й стрелкового корпуса? Какая система огня в районе высоты 65,5?

Чибисов растерянно замолчал, его пальцы беспомощно забегали по карте.

— Точных данных… пока нет. Финны ведут себя пассивно, активной разведки не ведут…

— А мы? — холодно спросил я. — Наши разведгруппы проявляют активность? Или тоже ведут себя «пассивно»?

Вагон резко качнулся, заставляя Чибисова ухватиться за край стола. За окном поплыли покрытые снегом леса. И чем ближе мы были к линии будущего фронта, тем очевиднее становилась пропасть между штабными отчетами и суровой реальностью, которая ждала нас за этими лесами.

— Да, Никандр Евлампиевич, много нам еще предстоит работы, — сказал я. — А пока давайте отдыхать.

— Спокойной ночи, товарищ комкор! — сказал он, вставая.

— Спокойной ночи!

Чибисов ушел в свое купе, а я отправился в ванную. В суматохе напряженных суток, проведенных мною в Ленинграде, я не успел толком помыться. Благо в штабном вагоне имелась полноценная ванная комната.

Лично мне всегда легче думается, лежа в горячей воде. И пока состав погромыхивал на стрелках, я попытался осмыслить все, что произошло со мною и благодаря мне с момента моего появления в прошлом.

Стук колес укачивал, но мысли не успокаивались. Подводил итоги — не для отчета, для себя. Вспоминал все, с момента того провала в темноту и пробуждения в теле Жукова на Халхин-Голе. Не сильно ли напортачил?

Первые дни. Недоумение быстро прошло. Ни паники, ни смятения. Скорее — холодная ясность. Первый приказ, отданный еще чужим голосом. Не сразу осознал, что это навсегда. Хотя и не думал, что это случайность, которая скоро закончится.