Сироткин молчал, опустив голову.

— Я тебя не отпущу, — сказал я твердо. — Потому что ты мне нужен здесь. Понял? Нужен. Не только как адъютант, но и как человек, которому я доверяю. Мне некогда привыкать к новому человеку, некогда его воспитывать. Обстановка не позволяет.

Он поднял голову, и в глазах его я увидел не обиду, а что-то другое. Может быть, понимание. Может быть, облегчение. Видать, мысленно он уже бросался под немецкий танк со связкой гранат, а я ему подарил жизнь. Пусть и нелегкую.

— И еще, насчет совести… — сказал я, положив руку ему на плечо, чувствуя, как он вздрагивает. — Твоя совесть будет чиста, если ты сделаешь здесь все, что от тебя зависит. Чтобы там, на передовой, у людей были патроны, хлеб и приказы. Чтобы они знали, что штаб о них помнит, что о них думают, что их не бросили. Ты понял меня?

— Вас понял, товарищ командующий, — уже окрепшим голосом ответил сержант.

— Тогда тащи обед. И чтоб горячий был. А после обеда — связь с Москвой. Будем пробивать резервы для прорыва к окруженным. Работать будем всю ночь.

— Есть, товарищ командующий!

Он козырнул, развернулся и выбежал из блиндажа. Я смотрел ему вслед и думал о том, сколько же их таких — молодых, честных, рвущихся в бой, но прикованных цепью долга к штабным картам. И каждый из них тоже боец. Только война у них другая.

Мехлис, наблюдавший эту сцену со стороны, подошел ко мне и тихо сказал:

— Хорошо вы с ним, Георгий Константинович. По-человечески. А ведь могли бы и прикрикнуть.

Я усмехнулся:

— Лев Захарович, прикрикнуть я всегда успею. А таких, как он, беречь надо. Это костяк. Из таких армия стоит.

Мехлис кивнул. Через пять минут Сироткин вернулся с котелком дымящейся каши. Лицо у него было спокойное, руки действовали проворно. Видно было, что уже жалеет о своем порыве и потому старается изо всех сил.

Токио. 15 июля 1941 года.

Генерал-майор Катаяма вышел из своего дома, как обычно, ровно в шесть утра. Форма отутюжена, сапоги начищены до зеркального блеска, на поясе портупея с кобурой, в которой покоился пистолет «Намбу», на перевязи син-гунто образца 1934 года.

В связи с новой войной на Западе, старого служаку вернули в строй. У подъезда ждала служебная машина. Шофер распахнул заднюю дверцу. Обычное утро обычного генерала, если не считать того, что последние пять дней он жил с ощущением, будто ходит по лезвию меча.

Тревога поселилась в нем с того момента, когда на выходе его окликнул незнакомый молодой человек в штатском. Безупречный деловой костюм, котелок, трость. Щегольские усики приподнялись в улыбке.