— Объяснись, — сказал я.

Сержант сглотнул, но выдержал мой взгляд.

— Товарищ командующий, я при вас с осени сорокового. Доклады, поручения, термосы… А там, — он мотнул головой в сторону запада, где глухо ухала канонада, — там наши гибнут. Там Минск горит. Я должен быть там. Не здесь.

Я молчал, давая ему выговориться.

— Я же боец Красной Армии, товарищ командующий. Командовал отделением. Умею с пулеметом обращаться, с гранатами. А тут… — он замолчал, подбирая слова, потом выпалил: — Тут я как в тылу. А на душе все горит… У меня же маманя живет в Ельце… Не могу я больше в тылу. Совесть замучила.

В блиндаже повисла тишина. Где-то в углу надсадно пищала рация, связисты перекликались глухими голосами. Я смотрел на этого парня, на его осунувшееся лицо, на руки, сжатые в кулаки, и думал о том, сколько таких же Сироткиных сейчас рвутся в бой.

Не по приказу, не из страха перед начальством, по велению совести. Просто потому, что не могут сидеть в штабе, когда там, за лесом, гибнут их товарищи. Я понимал сержанта, видел его в деле, когда мы с ним дрались с немецкими танками.

— Значит, совесть замучила, — повторил я медленно. — А мы, по-твоему, здесь, в штабе, в бирюльки играем?.. Приказы пишем, связь держим, изучаем обстановку так, от нечего делать?.. Да там, на передовой, без всего этого армия превратится в неорганизованную толпу. Ты это понимаешь?

— Понимаю, товарищ командующий, — упрямо ответил Сироткин. — Но я не могу… не могу я тут, когда там…

Сержант не договорил. Я видел, как дрожат его губы, как на глаза наворачиваются слезы, которые он из последних сил сдерживает. Не трусость это была, а отчаяние человека, который чувствует себя бесполезным в самый решительный час.

Я подошел к нему почти вплотную.

— Слушай меня, сержант Сироткин. Ты приставлен ко мне не просто так. Ты мои глаза и руки здесь, в штабе. Ты знаешь обстановку, знаешь людей, знаешь, что и когда надо подать, передать, доложить. Без таких, как ты, я, как без рук. Понял?

— Понял, товарищ командующий, — откликнулся он.

— А насчет совести… — проговорил я и умолк на мгновение. — Там, на передовой, сейчас каждый нужен. Каждый ствол, каждый человек, но и здесь, в штабе, война идет. Не менее страшная. Здесь мы решаем, кому жить, кому умирать, куда бросить последний резерв, где сжать зубы и сдержаться. Здесь тоже льется кровь, только до поры невидимая. И если ты сейчас побежишь на передовую, кто будет вместо тебя здесь? Кто будет приносить мне чай и свежие донесения, кто будет от моего имени передавать приказы, кто будет помнить все позывные и пароли?