Сам Ганс ехал на мотоцикле, на еще довоенном DKW, без коляски и без пулемета. Вот только толку-то? Задачей Ганса было конвоировать русских пленных, а те шагали своими слабыми, покрытыми вшами и язвами ногами, ногами, на которых даже сапоги у многих уже давно просили каши. И большая часть конвойных, которые сопровождали пленников, тоже были пешими, разве только еще у одного парня был мотоцикл, а еще у одного — лошадь.

Так что перемешался шталаг на марше мучительно неспешно, со скоростью самого медленного и слабого русского пленника. Даже тащившие позади русские на телегах уже давно бы обогнали шталаг, они даже пытались это сделать, вот только разъезжавшие вдоль колонны на мотоциклах жандармы загнали владельцев телег обратно, в конец колонны.

Зачем? В чем смысл держать русских в конце колонны? Ганс этого не понимал.

А еще меньше он понимал другое: если с большевиками и правда заключен мир — то зачем тогда они вообще тащат с собой русских военнопленных? Почему их не оставили в Вырице, не обменяли на пленных немецких?

Заключение мира разве не должно начинаться с обмена пленными?

Но ответов тут не знал никто, даже сам майор-начальник шталага, а более высокого начальства Ганс за весь сегодняшний день так и не увидел. Да Ганс особо и не задавал вопросов, он просто разъезжал вдоль длинной колонны пленников на мотоцикле и машинально пересчитывал их, с самого утра он был занят именно этим. Один пленник даже сбежал в лес на глазах Ганса, один из конвоиров успел выстрелить, но не попал…

Ганс распорядился беглеца не преследовать. Да и как его преследовать, когда шталаг на марше? Других попыток побега, разумеется, не было, русские были для этого слишком слабы. Ганс скорее был удивлен, как вот этот единственный сбежавший русский нашел в себе силы на побег… Возможно у него просто сохранилась страсть к свободе? Если и так, то у Ганса никакой подобной страсти уже давно не осталось, как и сил.

Проблемы начались уже на закате, около восьми вечера.

День выдался солнечным, даже жарким, Ганс потел в своей шинели… День выдался ясным, но не бомбили. Поговаривали, что мир с большевиками уже подписан, что бомбить не будут.

Но после восьми вечера где-то на севере загрохотала артиллерия. Потом над колонной промчались самолеты, пока что «наши» немецкие мессершмиты. Потом движение всей колонны замедлилось, а вскоре колонна встала.

Потом послышались взрывы, уже ближе, где-то впереди.

Ганс осмотрелся: плохо. Очень плохо. Колонна застряла посреди полей, тут даже леса не было.

Подъехали жандармы на мотоциклах.