— Да успокойся ты! — я остановил волну. — Это же костюм! Это же — о-го-го как круто! Да и идет тебе! Разве нет?

Я указал на цивильный наряд Бахадура. К слову: подлецу — все к лицу! На алжирце костюм смотрелся прекрасно. Будто он с детства в нем ходил, а не в шальварах и феске.

— Ну, да! — милостиво согласился мой друг. — Только в паху жмет! Непривычно!

Чтобы мне это объяснить, он, конечно, не преминул схватиться рукой за… это самое место, пытаясь чуть оттянуть вниз тугой пояс.

— Бахадур! — я зашипел на него. — Веди себя прилично! Не позорь меня!

Он лишь отмахнулся.

— Ладно! — я, в свою очередь, тоже махнул рукой, понимая бесполезность своих призывов к приличию по отношению к «бербере страшенной», как его окрестил отец Варфоломей. — Слушай внимательно!

Далее изложил свой план. Бахадур выслушал. Кивнул. А потом, в кои веки, похвалил меня за придуманный мною маневр!

— Тогда идем!

Мы уверенно вошли в ателье. К нам тут же бросился со словами приветствия один из работников. Прежде чем дверь закрылась, я успел заметить, как один неприметный господин со скучающим видом остановился на противоположной стороне улице, обратив свой взор в сторону мастерской Джонотана Мейера.

«А вот и ты, хвост!» — подумал я, уже улыбаясь менеджеру.

Дальше мы разыграли небольшое представление. Так, чтобы его было видно нашему соглядатаю. С меня стали снимать мерки, для чего я специально встал неподалеку от окна. Потом ушел вглубь ателье, ошарашив портного вопросом про второй выход. Тот ответил, что, да, конечно, есть.

— Отлично! — ответил я. — Дальше, уважаемый сэр, вы будете работать с моим приятелем! А мне крайне необходимо, с вашего позволения, воспользоваться этой дверью.

Свою просьбу я подкрепил милыми сердцу англичанина шиллингами в достаточном количестве, чтобы портной не стал мне задавать вопросы, а только с радостью кивнул. Бахадур уже стоял рядом с ним. Портной бросился его обмерять после того, как алжирец сделал шаг к окну, чтобы с улицы можно было различить его силуэт — и только силуэт, без подробностей. Я же благополучно покинул ателье, сетуя на то, что так и не удастся мне заказать себе костюм на самой знаменитой пошивочной улице мира. Еще подумал, что теперь, покинув стрит высокого пошиба, иду в паб с таким жутким названием, что поневоле задумаешься о тщете всего сущего и о вечном умении человека падать с сияющих высот на грязное дно!

Жутковатое название паба — «Повешенные и четвертованные» — было связано с прошлым Тауэрской крепости, которая на протяжении нескольких столетий была одной из самых страшных английских тюрем. В Тауэре томились тысячи узников, и тех, кого приговаривали к смертной казни, вешали и обезглавливали неподалеку — на Тауэрском холме. Я знал об этом, потому что уже имел возможность рассмотреть окрестности паба, когда посещал Тауэр с Цесаревичем. Что оказалось мне на руку, поскольку не пришлось плутать, кого-либо расспрашивать. Нашел быстро. Никакого собрания «Клуба лжецов», конечно же, не могло быть. В этом я не сомневался. Сначала постоял у входа, ожидая появления Спенсера. Нет, не появлялся. Что ж, подумал, тогда зайду внутрь. Зайти не успел. Ко мне подошел бойкий мальчик-посыльный, удостоверился, что я — «Коста, который к мистеру Спенсеру», и вежливо пригласил следовать за ним. Не проронив ни слова, пацан довел меня до нужных дверей, указал на них, раскланялся и удалился. Я поблагодарил его, обернулся ко входу. Сделал шаг.