Ладно Лондон — с британцами все ясно! Они из породы таких друзей, что и врагов не нужно. Но Николай? Неужели он не замечает, что мир балансирует на тонкой ножке? Что отношения с Великобританией — это пороховая бочка?[7] Почему же он не видит перспективы в таком изящном и простом решении, как превращение Наследника в принца-консорта? Пожалел усилий, затраченных на его подготовку? Не поверил, что из этого выйдет толк? Или всему виной его упрямство, с которым я имел сомнительную честь познакомиться?

Я был расстроен, Цесаревич — потрясен, раздавлен. На смену ночному томлению, фантазиям и мечтам, обожествлению, ожиданиям встречи, веселью, дурачеству, невинным касаниям, гаданиям, что значит тот или иной жест или взгляд предмета обожания, — словом, всему тому, из чего состоит юношеская влюбленность, — пришли слезы, подавленное настроение, депрессия. Как сомнамбула, наследник русского трона продолжил протокольные мероприятия — без прежнего огонька в глазах, без той пышущей силы молодости и величия, которые приводили в восторг лондонцев, встречавших его овациями, где бы он ни появился. Посетил заседания обеих палат Парламента, поскучал на сессии Королевского суда. Для него уже все было немило, все тяготило. Он считал дни до отъезда.

Но прежде, чем покинуть Лондон, он желал попрощаться с королевой. Пересилил себя и написал официальное письмо лорду Палмерстону, даже не прибегая к моему посредничеству, от которого не было бы никакого толка. Эфемерная связь через Лайзу Лецен растаяла, не успев окрепнуть.

Палмерстон любезно откликнулся. Он согласился все организовать 29 мая. Даже обещал устроить приватную встречу!

— Что мне подарить ей на прощание? — Александр был взволнован, но настроен решительно: он обещал Юрьевичу держать себя в руках и не уронить чести русского престола.

— Трудно сказать, Ваше Высочество! — взволнованно ответил полковник, переживавший за Цесаревича. Как-никак он долгие годы был его воспитателем и оставался преданным другом.

— Подарите ей охотничью собаку! — предложил страстный охотник Толстой.

Отличная идея! Насколько я помнил, английские монархи обожали собак.

— Щенок — то, что нужно! — поддержал я выбор молодого графа. — Но лучше не охотничью, а защитника. Овчарку! И назовите его Казбек! — у меня на языке вертелся другой вариант, хулиганский. Я чуть не брякнул «Севастополь», но вовремя себя пересилил.

— Овчарка? Казбек? Вы хотите, чтобы она, глядя на собаку, вспоминала наше веселье на последнем балу и ваш кавказский танец, который стал его украшением?

— Ну, что вы, Ваше Высочество! Я лишь предвижу, что подобная ассоциация будет дарить королеве воспоминания о счастливейших минутах, проведенных в вашем обществе! О той мимолетной радости, что вы ей подарили!