— Два года мы боролись с восстанием в кубинской провинции. Ныне приведены к покорности лезгины. Даже вольные общества долины Самура дали присягу на верность генералу Головину. Его майский поход вышел легким. Не то, что на севере у генерала Граббе. Но эта легкость обманчива. Недаром горцы следят за успехами египетского паши, видя в них торжество исламизма.

В самурском селении со смешным названием Ахты мы встретились с наместником Кавказа. Здесь полным ходом шло строительство крепости. Все пять фасов, соединенных между собой пятью батареями, образовывали куртины, служившие также казармами. Головин придавал укреплению большое значение. Оно должно было стать крайней точкой новой Самурской линии, создаваемой для защиты северного Азербайджана от горских набегов.

Генерал меня узнал.

— Опять что-то натворили, поручик? Эх, молодость, молодость… Но каков удалец, а⁈ — обратился он к офицерам своего штаба. — За один год дважды заслужить недовольство Государя — это надо постараться! Был бы поумнее, уже вышел бы в капитаны и с новым орденом на груди! Гляди, Константин, больше не балуй! Прояви себя под Ахульго! Лично буду ходатайствовать о твоем повышении. Твоих подвигов никто не забыл, не думай. Но не исполнить волю царя никак не могу! Береги себя! Граббе людей не жалеет.

Я покинул Ахты с тяжелым сердцем. Из головы не шло: почему все кому не лень пугают меня генералом Граббе? Что там такого творится под стенами Ахульго?

Безрадостному настроению соответствовали окружающие пейзажи. Таких угрюмых, таких крутых диких гор мне не довелось еще увидеть. Даже Спенсера проняло:

— Это как Кубанские топи наоборот! Столь же гибельные, немыслимые для людей места.

Поход выдался тяжелым. Бесконечные спуски и подъемы, узкие тропы. То и дело приходилось спешиваться и вести лошадей в поводу. Собирать любой хворост, встреченный на пути, чтобы было из чего разжечь костёр на бивуаке и приготовить горячую пищу. Солдаты выбивались из сил, но шагали бодро, распевая песни. Так и пересекли всю Аварию и прибыли в Хунзах.

В ханском дворце нас принял один из трех правителей Аварии — двадцатилетний прапорщик русской службы, Хаджи-Мурад. Я смотрел на этого юношу, уже успевшего прославить свое имя и добиться высокого положения, и не верил своим глазам. Неужели он тот, о котором писал Лев Толстой и чья голова будет выставлена на всеобщее обозрение в Тифлисе?[2] Как можно было из такого храбреца сделать врага России?

— Против меня интригует Ахмет-хан, недавно вернувшийся из-под Ахульго, — подтвердил мои догадки лучший воин Дагестана. — Хвалился своими успехами. Ждет генеральского чина. А что он сделал такого? Милиция действовала пассивно. Передайте генералу Граббе: нет у русских более верного человека в Аварии, чем я!