«Да она его клеит!» — поразился я внезапно пришедшей в голову мысли.

Конечно, у меня не было никаких очевидных доказательств. «Очевидных» — в прямом смысле этого слова. Я только слышал цесаревича и Викторию. Не видел их взглядов, жестов. Только мог дорисовывать в воображении, реагируя на шорох, легкий шум. Да даже на движение воздуха, заставлявшее чуть-чуть, еле-еле колыхаться портьеру, за которой мы с Гудсоном стояли. И тем не менее, я был уверен в своей догадке. В большей степени из-за поведения Виктории, конечно. Её смех, пробивавшийся через немного зажатое от волнения горло. Смех нервный, часто невпопад. И часто преувеличенный. Лишь бы угодить Цесаревичу, оценить его юмор, блистательную речь, манеры. Хотя юмор, судя по доносившемся до меня обрывкам разговора, не был настолько впечатляющим, чтобы заслужить такую реакцию и такой смех Виктории. Какие-то обычные милые замечания, которые в любой другой обстановке, при любых других отношениях вызвали бы лишь короткую, мягкую улыбку. Не более. Но Виктория смеялась так, будто являлась свидетелем блестящих острот и верха остроумия собеседника. Я представлял себе, как она сидит с прямой спиной, боясь пошевелиться, вся в напряжении. И все равно, судя по шороху, её руки, не слушаясь хозяйки, сами поднимались вверх, поправляя прическу, чуть выбившийся локон. Конечно, я не мог увидеть неосознанного движения рук. Хватало двух фактов — преувеличенного смеха и напряженного дыхания, — чтобы увериться в моей правоте. Виктории нравился Цесаревич. И она, может,пока не конца понимая, лишь следуя женскому наитию, делала все, чтобы понравиться ему. И еще указывала на то, что и он ей симпатичен.

Когда я осознал все это, еще не веря своим ушам, еще не способный до конца уместить в голове такой факт, резко обернулся к Гудсону. Он так же, как и я, внимательно прислушивался к тому, что происходит в ложе. И, я это видел, так же, как и я, уже сделал выводы. Он почувствовал мой взгляд. Посмотрел на меня. И судя по его улыбке, его выводы совпадали с моими. Мы оба присутствовали при зарождении совсем необычной любви. Такая любовь двух таких персонажей мировой истории могла с легкостью всю эту историю перевернуть с ног на голову.

[1] «В строю» — это те, кто участвовал в боевых действиях. В любом отряде было множество и нестроевых — врачей, маркитантов, возчиков-чарводаров с вьючными лошадьми, обозников и прочих. Соотношение составляло примерно 60 на 40.

[2] Здесь и далее в значении — укреплённая стоянка обоза.

[3] В 1841 году в Петербурге на первой Большом балу сезона было отмечено новшество: нетанцующим военным было дозволено явиться в сапогах!