На прошлой неделе Оксанка уезжала ненадолго на какую-то ДД. Недалеко, но все-таки пришлось ей эти дни ночевать в отеле. На три дня всего уехала. Но всем от этого было очень неспокойно – ей, а больше мне.

Уже почти ноябрь и ей получше. Тошнит еще, но реже. Ее уже давно никуда не кидали, а теперь она более, чем когда-либо, казалась мне такой домашней, моей любимой женушкой, носящей нашего ребеночка. Так что за день до ее отъезда мне сделалось очень хреново и жалко ее. Как она будет с пузиком в поезде, не видно же еще ни фига. А вдруг толкнут. Или в отеле этом, мало ли что... Девочка моя. Женушка моя. Мамочка. Хотел взять отпуск и поехать вместе с ней, но она отговорила. Да я и сам понимал, что идиот.

Вечером любил ее очень нежно. Не помню, чтоб когда-нибудь так любил. Как маленькую птичку, пушиночку, нежный лепесток. А она, моя чуткая девочка, все просекла, почувствовала всё и подстроилась под меня. Растекалась подо мной, как вода. Стонала нежно-нежно. Со слезками на глазах кончала.

На сон грядущий вроде успокоился. Но... сволочь. Потом приснилось кое-что. Приснилось бы под утро, когда уже просыпаться пора, чтоб специально, мол, хватит уже спать.

Нет, приснилось ночью.

«Андрюшенька, я ухожу».

Опять, но теперь там были еще кулисы. Золотой, сухой и свежий ной-ольменбургский парк Эриха Кестнера – и она. Она сказала мне это вполоборота, на бегу, с лукавой улыбкой хитро прищуренных глазок.

«Че? А ну, стой... Куда, э...».

Тянул к ней руки, как дебил, но во сне сколько ни тянись – хрен поймаешь. И я не поймал ее. А она ржала и убегала, испаряясь на глазах. Вернее, это не она испарялась. Это картинку, все это осеннее золото вдруг взбаламутило, засыпало белесым пеплом и мне под этим пеплом стало плохо ее видно.

Я проснулся со вкусом этого пепла на зубах, хотя откуда мне знать, какой у него вкус. Оксанка спала рядом со мной, еще не вскакивала в ванную.

А мне было хреново. Не от того, что она ушла от меня во сне. Не от того, что мне приснился пепел. А потому что не пепел это был. Просто первым, что я сказал, когда проснулся, сказал сам себе в тихую пустоту ночи, сказал спокойно, отчетливо, было: «Снег».

Охренел ты. Охренел. Почему? Хорошо же все. Откуда?

Ниоткуда.

Все-таки разбудил я ее, она спит-то чутко. От того, что сказал только что, и от моего нежелания поверить, принять и то, что мне приснилось и то, что я потом сказал, мне стало не плохо даже, а страшно. Я схватил ее, сонную: «Э, Андрюш, ты че...» - прижал к себе, а потом раздвинул ей, как она была, ножки, вошел в нее и трахал. Потому что, как ни странно, стояк у меня был. Я трахал ее долго, почти весь остаток ночи и целовал, целовал постоянно. Я хватался за нее, как за соломинку, а она ни черта не понимала, конечно. У нее не было даже сил сопротивляться, она просто бормотала, что хочет спать.