Ладно, пошел. Работу я себе новую найду, куда денусь, думаю. Было б здоровье. А не будет его – вон, главное – любовь.
***
Медляк. Хриплый мужской голос поет что-то по-французски.
- Привет, котик, - целую ее. – Это чего – новое что-то?
- Старое. Гару, «Читай по глазам », - пританцовывает она бедрами.
В доме все окна нараспашку, пахнет свежестью вымытых полов да талым снегом с улицы. Но все это еще на лестничной площадке забивает одуряющий, душистый, несравнимый ни с чем запах пирогов по триполитовскому, бабушки Зоиному рецепту.
- С капустой, - поясняет она, кивая на духовку.
Я тоже киваю, хоть по-хорошему и выказал бы больше восторга. Но я вдруг чувствую, что дико устал. Что кирпич на моей морде – это круто, но очень утомительно, и сейчас он делся куда-то. Кроме того, поднявшись – не на Мон Блан, к нам на четвертый этаж – чувствую упадок сил, как будто это я беременный. Поэтому сейчас смотрю на нее молча, прислонившись к стенке, откинув назад башку, и она, полагаю, читает у меня на лице эту самую усталость.
Она откладывает в сторону полотенце, отряхивает, затем отмывает руки, они у нее еще в муке были, подходит ко мне и берет мое лицо в обе руки. А потом спрашивает спокойно и даже ласково:
- Ну что?Всё ?
- А ты откуда узнала? – только и хватает у меня сил спросить.
- Сальвина мне вчера сказала, мол, муж от «гринов» уходит, переходит к нам.
Вот как. А вчера – ни слова, что знает.
– Он не нашел, где приткнуть тебя?
- Он и не искал.
Я мог бы ухватиться за то, что она уже располагала информацией и была в какой-то мере подготовлена, но я не хочу. Я не знаю, что это – ее ли спокойный, сдержанный тон, участие ли в ее глазах. Только в этот момент я ясно понимаю, что не собираюсь толкать ей версию Вольфинга под кодовым названием «кризис». Нет, я решаю, что не нуждаюсь в его версиях для печати и сам в состоянии решать, что мне говорить жене. И я вываливаю перед ней всю правду своего ухода, все его детали. Даже про чувака-панка не упускаю.
- Просто так совпало, - завершаю, пытливо вглядываясь в ее лицо, – а тут еще кредит кранч.
- «Кредит кранч»? – она сжимает кулаки, а на лицо ее наскакивает бешеная улыбка. – Кредит кранч. Вольфинг, сука. Вот он пи...дюк е...анутый.
Когда в последний раз слышал от нее матерки, это было тем незабываемым камнедолбящим вечером, когда наш общий друг Рома Длинный наплел всем, будто сделал с ней нечто, а за это я разбил ему е...ало. Но тогда она была, как говорят здесь, «полусильной», «печеной рыбкой» - щеглихой, подростком, то есть. Теперь матерки из ее уст звучат иначе.