- А... чего ждет? – бормочу обескураженно.

- Она говорит, что вы до сих пор не померили ей давление. О чем вы думаете? И вообще – почему не отпросились, прежде чем делать перерыв? Не инструктировали вас?

- Он со мной, - спокойно осаживает ее теща.

Беспочвенность собственных наездов не смущает тетку и, не удостоив ни тещу, ни меня ответом, она со словами: «Час назад надо было померить...» - уносится прочь в поисках новой ответственной жертвы.

- Строго тут, - смеюсь. – Но хорошо, наверно, если за порядком следят. Старики присмотрены.

- Присмотрены, конечно, - усмехается теща безрадостно. – За такие-то деньги. Они с ними как с детьми малыми носятся и разговаривают так же.

Усмешка исчезает с ее лица. По ней видно, что она на старости лет предпочла бы скорее попасть в преисподнюю, чем сюда, в эту персиковую обитель, в которой, если разобраться, не так уж плохо.

– А насчет порядка – это она только видимость создает. Тоже мне – накинулась на пацана, - добавляет теща с веселой материнской суровостью, а я только улыбаюсь, прихлебывая кофе.

Циви вспомнил. Фамилия фрау Томас, моей несостоявшейся пациентки, напоминает мне другую женщину, только звали ту женщину фрау Тёммес. В стардоме, где я тогда работал, она была лежачей и даже есть сама не могла из-за склероза. В первую же мою смену мне досталось кормить ее с ложечки ужином, состоявшим из какой-то мутной, перетертой бурды. Она понимала, что надо открывать и закрывать рот, что и делала, а потом медленно и безучастно глотала. Ее темные, усталые старческие глаза глядели на меня покорно, грустно и слегка удивленно, а мне, хоть я и понимал, что ей надо питаться и это лучше, чем капельница, в тот момент казалось, что я совершаю над ней насилие.

Потом в палату вошла старшая по уходу, принесла какое-то лекарство. «Ну что-о-о, как мы поели? Вот и сла-а-а-авненько» – вопреки детсадовскому обращению, голос у старшей был такой грозный, что ей бы им в бундесвере командовать. Ну, или медкомиссию возглавлять. Та же интонация, да и фигура тоже. В стардоме, где приходится поднимать стариков и мыть их, хилым и дохлым не место. «Та-а-ак, а теперь рот открываем! Открываем рот!» Фрау Тёммес покорно открыла рот, и старшая сунула ей нужное количество нужных таблеток под язык, а я живо представил себе, что вот бы мотя попала в стардом и кто-то чужой стал бы говорить ей таким голосом, грозным, нарочито веселым и бодрым до тошноты: «Окрываем рот!» - или заставлять есть или просто безобидно тиранить.

Это хорошо, что они с фадером все еще в состоянии обходиться без просторонней помощи. То есть, фадер в состорянии ухаживать за ней, несмотря на возраст. А то я помню – отец рассказывал. Мотя уже начала страдать склерозом, но все еще не успели к этому привыкнуть, и как-то раз они с фадером ночевали у родителей. «Открываю я утром шифоньер», - говорит отец, - «смотрю, а там – мотя... сидит в шифоньере, держится за перекладину с вешалками». Отец - ей: «Мотя, вы что тут делаете?» «Как – что? Держусь. Упаду же. Качает страшно.» А потом фадер ему разъяснил: это она думала – в автобусе едет, за поручень держится. Боялась упасть.