Неожиданно она кивает.
- Да, я тоже лгал тебе, но ты...
- ...но у меня селективная правдивость не знает тормозов.
- Знает. Но устанавливаешь их ты и только ты. И вроде бы гуманна ты. Справедлива. Но... у тебя своя этика. Своя мораль. И действуешь ты по своим правилам. А другие правила для тебя не писаны. Ты... Ты... Ты выбираешь то, что удобно тебе, а остальное отметаешь...
- А ты – нет?
- И я, возможно, тоже... Возможно, все мы... Но ты... Ты мечешься из крайности в крайность. Ты хочешь урвать от этой системы то, что можешь, а поработаешь на нее – бежишь домой, слушаешь панк-рок и считаешь, что лучше остальных. Считай, ради бога. Только ты ведь еще и на обман пойдешь, если будет надо. И мне тоже будешь врать.
Она застыла, а я продолжаю:
- Только не надо сейчас блевать бежать от того, что я тебе сказал. Я все равно тебя люблю и ничего в этом не изменится. Но я намерен вылечить тебя от селективного вранья, насколько это возможно. Мне ж не положить на тебя, что бы ты там ни думала. Вот и говорю с тобой искренне сейчас, не щадя. Как со взрослой.
Она молчит, а у меня и сил больше нет ничего слушать. Говорю уже больше сам себе:
- Нет, если б ты втихаря сделала что-нибудь путное – разве стал бы я возникать? А теперь – блин... говорю же, ломит башку. Так что спать пошли.
Хлопаю на кухне стакан воды, потому что, блин, обезвожен.
«Бери жену с Дону – будешь без урону » - утыкаюсь в надпись на магнитке на холодильнике. Да уж...
***
Конечно, мы с ней повзрослели, и вчерашняя ее сознанка не навела отчуждения между нами.
Нет, сегодня я уже не жду, что вот-вот в дверь постучится кто-то – ее вязать. Да и не вязать – просто тупо предъявы какие-нибудь на работе толкать. В худшем случае денежного плана. С последующим увольнением и очень нехорошей дыренью у нее в резюме. Это ж анафема по гроб жизни и по сравнению с ее художествами то, что сделал я – детский лепет. Но вряд ли что-то будет. Ладно, на крайняк не сможет она больше нигде устроиться на работу – ничего. Будет дома сидеть, детей рожать. Мне же спокойнее.
Сегодня я отошел от чувства острого беспокойства, понимая, что дело уже прошлое, и что Вольфинг, вероятно, реально забил. Задолбался чувак, вот и не стал копать, а то давно раскопал бы.
И только разочарование, подернутое какой-то грустью, что не понимаю ее, не разглядел, не разгадал – это гложет до сих пор. И хоть вчера говорил ей, что от ее индивидуализма не страдаю, сейчас страдаю, чувствую.
Она сейчас на работе, а я задумчиво ковыряю резюме, которое собираюсь отправить хорнам, прежде чем мы свалим в Нижнюю Калифорнию – а это уже завтра. На фоне вчерашних открытий предстоящие танцульки кажутся мне безобидными.