- А-а-а-а-а! А-А-А-А-А!!!!

Иду по коридору вWehenzimmer , комнату для схваток и слышу уже отсюда, что – это же не она кричит?

Нет, не она. На кушетке лежит немолодая женщина. Такой же немолодой мужик с белым, как мел, лицом держит ее за руку. Меня, оттесняя собой, успев, однако, просканировать мимоходом мой собеседовательный прикид, вдавливает в дверной косяк акушерка и со словами: - Все-все, сейчас... Сейчас наденем вам рубашечку, а потом вы заснете... – устремляется к роженице. Женщина и мужик внемлют ее словам с мученической надеждой. Женщине реально плохо, а до меня доходит, что ей сейчас, вероятно, будут делать наркоз, а потом кесарево.

- Пожалуйста, вопрос: где мне найти фрау Вингерс-Эккштайн? Она...

- Вингерс-Эккштайн? Воды? – акушерка, даже не оборачивается ко мне. – Гуляет. У нее родовая деятельность еще слабая.

Как это – гуляет? Одна? – порываюсь прикрикнуть на нее. Как они ее одну отпустили? Куда она вообще пошла? А вдруг с ней что-нибудь случится по дороге?

Стормаживаю, однако. Во-первых, если гуляет, значит, все не столь критично. Во-вторых, успеваю рассмотреть получше акушерку: пожилая, лет пятидесяти, иссушенная тетка, слегка пережаренная в солярии, копна на голове напоминает мне Зузи, только волосы у нее покороче да водородно-блондинистей. За пару секунд разговора со мной она успевает переодеть роженицу, что-то у нее померить, поправить что-то на КТГ, чем-то напутствовать и успокоить мужика и услать с каким-то поручением нарисовавшуюся молодую женщину, в которой лишь стетоскоп на шее выдает дежурного врача, а она сама тут больше для мебели да на побегушках у «фрау Шмидт» - такая фамилия на бэджике у акушерки. Я вдруг понимаю, что фрау Шмидт рулит не только в этой комнате для схваток, но и во всем отделении, а немногочисленный персонал выполняет ее поручения расторопно и беспрекословно. Народу, как персонала, так и рожениц, сейчас мало.

Вот жарища, думаю, выйдя в парк униклиники и закатывая рукава рубашки. Запонки запихиваю в карман, а от галстука избавился еще в комнате для схваток, швырнув его куда-то на кровать, про которую мне сказали, что это Оксанкина. Пиджак забыл в Блю Боут, вспоминаю с усмешкой. Пускай вышлют по почте. Сам-то я за ним теперь уже вряд ли туда вернусь. Мое брошенное вскользь собеседовательной коллегии пояснение, мол, сорри, жена рожает, вряд ли поспособствует моему поступлению на работу, но теперь мне плевать...

Так, где она там ходит? – думаю. О-о-ой, во-о-он... – так, это не я. Это что-то левое поет во мне, когда вижу ее вдалеке на дорожке, направляющуюся к набережной. Просто не могу сдержать умиления и радостного предвкушения при виде ее, такой роженицы в розовой маечке. Блин, скоро рожать будем – при мысли об этом мне становится радостно, и я подскакиваю к ней с утроенной скоростью: