Пишу им теперь, что, мол, пока без изменений, а сам наблюдаю за тем, как она меряет шагами предбанник перед лифтом. На ней просторная маечка с короткими рукавами, а на лице ее вдруг замечаю... радостное ожидание и адреналин. А ведь моя девочка рожать собралась. Ну, наконец-то. Когда она останавливается перед лифтом и показывает мне язык, я быстро фоткаю ее, радуясь, что животик получился в профиль. Какой он у нее огроменный.
Со временем нам надоедает там, и мы возвращаемся в родильное. Фрау Шмидт пристально смотрит на нас и, подметив Оксанкину рожицу на расслабоне, приходит вскоре к нам в палату и вкалывает ей ускоряющее.
«RausausdemBett! Вон из кровати », - трубит какой-то плакатик в схваточной. Поначалу мы над ним подтруниваем, затем, взявшись с тупым смехом за руки, как и в школьные годы не ходили, несемся на лестничную площадку. Там она начинает ходить по лестнице, вверх-вниз, вверх-вниз… Она долго так ходит, топ, топ, топ, а я стою внизу и провожаю ее взглядом туда-а-а – сюда-а-а. Она спокойна и вообще-то должна бы дышать тяжелее. Схватки словно делись куда-то. Не помогает.
Мы возвращаемся в схваточную и радости на наших лицах уже поменьше. На мой вопрос, о чем она думала, когда ходила по лестнице, она говорит, что просто считала ступеньки.
- Хочешь, домой езжай, переоденься, - шутит она. – Интересное не скоро начнется… Как у тебя сегодня прошло хоть?
Рассказываю ей про ту часть собеседования, которую успел пройти. Говорим о Блю Боут осторожно так, с мнимым безразличием, словно посторонние наблюдатели. Долго на нем не задерживаемся.
- Ничего, подадим в Федбанк Реконстртукции и Развития, - кивает она. – Там хоть общественно полезно.
- Канеш.
Время тянется, мы порой забываем, зачем здесь.
- Цветные, черно-белые… голые женщины с большой грудью и беременными животами… акварель, акрил, литографии… – вспомнив, что висело в вестибюле, говорим о картинах.
Потом приходят схватки, реальные уже, и больше мы ни о чем не говорим. Она начинает беспокойно ходить по комнате, затем ложится-таки в кровать.
Я догадываюсь, что к ней приходит боль: она уходит в нее, концентрируется на том, чтобы терпеть ее и остается с ней один на один. Она закрывается для внешнего мира, включая меня. Когда к ней обращаются фрау Шмидт или еще кто-то из медперсонала, она не смотрит им в лицо. Ей будто нужно не лажануть перед кем-то и выдержать, вытерпеть боль. Когда она говорила на Кранахском мостике: «Боюсь, что не смогу держать себя в руках», я не воспринял этого всерьез, а теперь вижу, что именно это, видимо, является ее целью. Как странно.