А правда, думаю. Один укол – и никакой боли. Кончатся ее страдания. Достанут сыночка, и все будет хорошо.
- Оксан...
- Это они про меня?
- Да.
- Нет! – вдобавок к физическим страданиям она начинает рыдать, а я просто тупо хочу сейчас быть ей. Пусть бы все это было сейчас со мной, а то бесполезен, как пень.
Усаживаю ее на край кровати, обнимаю за плечи, беру в руки ее лицо, целую, стараюсь поймать измученный взгляд:
- Оксан, послушай меня. Все будет хорошо. Оксан, больно совсем уже больше не будет. Я с тобой. Я всегда с тобой.Надо , Оксан.
В этот момент за Оксанкиной спиной небесным знамением возникает загорелое, морщинистое лицо:
- Мама, ну что там у вас...
- Фрау Шмидт ей кесаря хотят...
Если б я еще понимал, почему это так страшно. Но она разрыдалась, вон.
- Покажите. Ложитесь-ка...
- ПДА поздно уже?.. – стонет Оксанка.
Фрау Шмидт не обращает на нее никакого внимания и начинает массировать что-то у нее внутри. Мне кажется, что от этого Оксанке еще больнее, и я собираюсь наехать на фрау Шмидт, но она вдруг торжествующе улыбается и спрашивает Оксанку, чуть ли не хлопая ее по плечу:
- Так, а теперь как ты думаешь, сколько у тебя? А?
- Не зна-а-аю... – стонет-кричит Оксанка.
- Десять! Так…
Она деловито дает Оксанке проглотить что-то, небось, опять гомеопатия какая-то, а меня толкает в сторону приспособления в углу, напоминающего канат в спортзале:
- Папа, а ну, стань тут... – подводит ее, заставляет схватиться за канат. - Под руки ее держи... Мама, давай...
Она не понимает, чего от нее хотят, но я уже давно понял:
- Тужься, Оксан...
- А-а-а-а-а!!! А-а... А-а...
Не знаю, что там ей дала фрау Шмидт, но моментальное действие этого средства ей всё объясняет лучше любых слов. Мне ничего не видно, но я понимаю, что моя девочка теперь рожает.
- А-а-а-а-а!!! А-А-А-А-А-А!!! – это происходит недолго, всего лишь одна схватка – так кажется мне после всех этих часов ее мучений. Ее последний пронзительный крик... вопль… я задерживаю дыхание, чувствуя, как и она задержала свое... я у нее за спиной и отсюда мне ничего не видно... неужели... неужели...
Она вдруг нагибается вперед, и до меня доходит, что она хочетрассмотреть ... а фрау Шмидт поднимает к нам нашего сына. Он темненький... весь фиолетовый от... отчего? Что с ним? – хочу уже спросить, но фрау Шмидт говорит нам, что он был обмотан пуповиной, вот ему и перекрыло кислород. Вскоре он становится розовеньким.
В дверях какое-то столпотворение, это пришел анестезиолог, еще какой-то народ. А фрау Шмидт показывает нам его, и мы с Оксанкой переглядываемся и плачем. Навзрыд. Оба.