Она уже тогда, сама не отдавая себе отчета, объяснила мне тот свой взгляд:
- Смотри...
- Что, радость?
- Мир поменялся.
- Поменялся.
И время будто остановилось, оставив все за кадром, и Земля вдруг стала вращаться вокруг нас. Нас втроем с сыном.
Не знаю, что нас ждет и не думаю об этом. Вот он, праздник, как я и ждал.
Посреди этой нереальной семейной идиллии малой первый раз в своей жизни пачкает Оксанку. Она смеется, а фрау Шмидт и молодая врачиха бросаются их вытирать. Вытирать приходится много. Потом врачиха шьет ее разрывы на живую, а Оксанка, безмятежно и непомерно счастливая, то и дело вздергивается и издает низкий, приглушенный стон, как раненые солдаты в кино. Врачиха каждый раз болезненно сморщивается, будто этоей больно, сконфуженно закусывает губу: -´schuldigung ... извиняюсь... – просит прощения, но Оксанка добродушно ее успокаивает, затем вскидывается и стонет снова.
От этих мгновений у нас осталась фотография: я держу сына на руках. Я все еще в своей белой рубашке с закатанными рукавами, изрядно помятой и перепачканной кое-где, а его фрау Шмидт завернула в больничное одеяльце и сунула мне в руки: «Держите, папа...» - и со словами: -Bittelaecheln! Улыбаемся! – сделала снимок и тут же вклеила в маленький альбом. Не знаю, как ей это удалось, но в тот момент он посмотрел в кадр, будто знал, что надо смотреть, и Оксанка утверждает, что на этой фотке цвет глаз у нас с ним одинаковый, да и цвет волос – тоже. А конопушек пока не видно.
***
- Ты чего проснулась? Спи, - целую ее в висок, а потом, не удержавшись, в губы.
Сынок у нас родился утром, и с тех пор мы потеряли счет времени. Она то и дело пыталась его кормить, но только измучила, потому что настоящее молоко у нее еще не прибыло. Потом приехали наши, сначала одни, потом другие и завалили цветами комнату. Сына, несмотря на гудеж, продолжал дрыхнуть, лишь периодически просыпаясь. Когда у нас поутихло, а он уснул в очередной раз, я заставил и ее поспать, а сам улегся рядом.
Сейчас жара. Пытался под вечер открывать окно, но побоялся, что шум с улицы разбудит их. А тут тихо и спокойно.
- Выспалась. Чего там шумят?
- Четверть финала.
- А, точно.
- Спи еще. Тебе понадобится.
- Спит, - она склоняется над его больничной кроваткой на колесиках.
- Проснется, - улыбаюсь.
- Ой, Андрюш, - она в свою очередь улыбается, когда видит в общем цветнике мои пионы, нежно-розовые, с белыми розами и сиреневым чем-то. Она говорила, что любит «пионы». Пришлось искать, что это и как в переводе называется, а то из меня ботаник…
- Поздравляю, - целую ее.