- А я – тебя.
Некоторое время мы смотрим друг на друга. Не знаю, что такое она увидела у меня на лице, когда спрашивает без вступления:
-Что понял?
- Насколько бесполезен. И что ты – Терминатор у меня.
- Да ладно. Не так страшно все было...
- Да, помню.
- Ну, другие тоже как-то. И я уже огурцом – видишь? – стонет, приподнимаясь.
Смеюсь, качая головой. Когда ее с малым надо было переносить из родильного на цокольном наверх в палату, она даже вскинулась, мол, так я может ногами дойду, на что фрау Шмидт с врачихой сдержанно разрешили: - Попробуйте. Сядьте... ноги на пол попробуйте поставить... Так, а теперь тихо-о-онечко встаем...
Тут ее зашатало, она поняла сумасбродность своей идеи, они помогли ей снова лечь, а у меня защемило внутри от букета чувств и ощущений, в совокупности своей наиболее верно характеризуемых как «волнительные».
Должно быть, у нее страшно болит в районе зашитых разрывов и, наверное, еще много чего болит. Вид у моей девочки... нашей мамки помятый и отекший, сияющий и... родной такой. Самая красивая на свете, думаю.
- Прости, - говорю ей.
- За что?
- За то, что это не мне там... так...
- Тебе – невозможно.
- Что не поддержал тебя... не разделил с тобой... что не вместо тебя...
- Ты поддержал. И разделил. Если б не наш папка, - это она говорит тихим таким, поучительным голосом проснувшемуся сыне, которого целует и кладет под грудь, а я снимаю их на видео, не могу удержаться, - все было бы совсем по-другому. Хорошо, что он с нами был, да? – мне: - А «вместо меня» не бывает. И еще непонятно, выдержал быты ... А что б мы тогда без тебя делали?
Усмехаюсь, целую их, глажу. Мешаю сыну кушать. Ая бы что делал без вас?
В этот момент нащупываю в кармане ее кольца, которые она отдала мне еще вчера, до того, как у нее пошли схватки, и надеваю ей сначала одно, потом – другое. Она с улыбкой рассматривает то, которое с сапфиром. Смотрит в глазки сыну, потом на меня.
- Этоты голубая, - говорю ей внезапно. Люблю читать ее мысли и наблюдать, как смешно она каждый раз этому удивляется. – А у новорожденных глаза у всех голубые.
Она недоверчиво улыбается.
- Рассказать тебе один мой сон? – спрашиваю ни с того ни с сего. – Я увидел его тогда, на Канарах.
- Боже, Канары, - смеется, потом поправляет сосок в ротике у маленького. Целую его головку. Теплый какой. Какой мягкий темненький пушок у него там. Она наблюдает с ласковым, терпеливым взглядом и говорит: - Не напоминай мне про Канары. Я не знаю, когда мне было хуже – на Канарах или во время твоей ротации.
- Я раньше тоже не любил их вспоминать. А теперь вот думаю – а что. Ведь это там я решил на тебе жениться, - она улыбается. - Сам. Не заставлял никто. Хоть до того, как увидел это кольцо, далек был от этого, кажется. Но ничего просто так не бывает. Мы всё решаем сами. Да, именно тогда я принял то решение. И было это на Канарах, поэтому я люблю Канары и не жалею о том, что было, и благодарен за все.