Я подскочил вплотную к мужичонке с куцей бородкой, в круглой несуразной шапочке и в косоворотке, подпоясанной ремнем, отчего-то не бежавшему прочь сломя голову, а преспокойно наблюдавшему за делом своих поганых рук. Сбил его с ног резкой подсечкой. На меня уставились два пустых, без проблеска мысли глаза на дебиловатом лице. Вылитый даун, продукт вековых кровосмешений в деревне, не знавший иных невест и женихов, кроме соседских, он вызвал у меня не сочувствие, а омерзение, смешанное с яростью. Недолго думая, выхватил скальпель. Замахнулся, чтобы полоснуть им по тупой роже. И… опустил руку. Убогий, что с него взять? Бросился к Максиму Сергеевичу, чтобы срезать с него обгоревшую одежду.

… Коляска еле тащилась по липким колдобинам, но лучше все же ехать, чем грязь штиблетами месить. Плехов-младший время от времени стонал. Его пострадавшее тело и лицо, смазанные деревянным маслом, выглядели, прямо скажем, не айс. Я пытался его укрывать от летевшей пыли и порывов ветра и всерьез беспокоился, что не довезем моего благодетеля до уездной больнички в Липецке, до которой, по уверениям кучера, рукой подать. Максим Сергеевич ранее доказывал мне, что уезд относится к числу богатейших и мог похвалиться обилием транспортных путей. Тяжкий скрип коляски утверждал обратное — нечем тут хвалиться.

Лошадьми правил еще один мой милостивец. Тот самый Прохор, обыкновенный деревенский герой, спасший меня от смерти. Или злостный учинитель сельских беспорядков, если взглянуть на его деяния сквозь призму Уложения о наказаниях. «Я вам не суд присяжных», — сразу определил я свою позицию. И с того момента в наших отношениях мигом установилась та степень доверительности, которая возникает у людей, вместе переживших и пожар, и сопутствующие ему несуразности, вполне соотносимые со статьями Уголовного кодекса. Ну, пограбили люди под шумок малехо — с кем не бывает?

— Вась, а Вась! — слегка заискивающе первое время спрашивал меня Прохор каждые полверсты. — Не серчаешь? Не надо на людей серчать. Богаты только нищетой. Пощупай в кармане у любого: в одном пусто, в другом нет ничего.

Я лишь отмахивался рукой. Прохор удовлетворенно кивал своим мыслям.

«Не серчает, — наверное, рассудил он. — А с чего ему серчать? Одежонку господскую, дареную, вынес. Переоделся, что твой барин. Еще и пОрфель Сергеича прихватил. С червонцами. Ушлый паренек».

Если Прохор действительно так думал, то был недалек от истины. И прикид, мне одолженный по доброте душевной Плехова, спас (хоть и провонял он гарью, пока выносил из пылающего дома). И выгреб до последней бумажки все важные документы из старинного секретера. И даже разыскал и припрятал на теле солидную стопку банкнот невзрачно бежевого, фиолетового и розового оттенка, отчего-то называвшихся кредитными билетами. Как по мне, так лучше обзывать денежку четко и ясно — червонец или стольник. А кредитный билет? Типа, я тебе должен — приходи завтра?