— В Париж, в течении трёх дней, тремя группами, вошла сотня вооруженных людей, — после небольшой паузы продолжил бальи.

У меня почти отвисла челюсть, но я успел — надеюсь, что успел — поймать себя и сохранить спокойное и невозмутимое выражение. Неужели мои гасконцы, та сотня, которой я поручил незаметно и малыми группами прибыть в Париж, действовали настолько топорно? Или это у Плерво было так хорошо с осведомителями, или я попросту недооценил паранойю, что царила в Париже после смерти Его Красного Преосвященства?

— Но заселились они в пределах одного квартала, — продолжал бальи. — Вам известно об этом что-нибудь?

— Нет, месье.

— Давайте еще раз, уважаемый шевалье д’Артаньян. Обман королевского бальи — это преступление, причем серьезное. Вам известно что-то об этих людях?

— Нет, месье. Я не могу знать обо всех, кто приезжает в Париж — повторил я.

В конце концов, я же был подростком и знаю, что такое «твои кореша уже всё рассказали, тебя крайним сделают». Правда в том возрасте это касалось исключительно трофейной мобилы.

— Давайте я спрошу прямо, и, если вы ответите честно, честь вашей семьи не пострадает, шевалье, — улыбнулся бальи.

Я вздохнул. Эпоха диктовала свои правила, и, конечно же, любой нормальный дворянин в семнадцатом веке воспринял бы эти «добрые» слова как прямую угрозу. Соврёшь — и не тебя одного повесят, а весь твой род обесчестят. Может быть даже лишат титулов. Я смог выдавить из себя вежливую улыбку и ответил:

— Мне нет резона вам лгать.

— Вы готовите мятеж?

— Вздор! Я еду получать мушкетерский плащ, у меня нет ни одного повода!

— Верно, поэтому я вежливо с вами беседую, а не тащу в Париж на допрос. — Плерво кивнул, но всё ещё не сводил с меня взгляда.

— На нас напали двое. Одного из них, которого я пытался допросить, какой-то бугай убил алебардой. Клянусь, я понимаю в происходящем не больше вашего.

— Ошибаетесь, — усатый вздохнул. — Вы понимаете в происходящем намного меньше моего. В любом случае, эта девочка в одеялах. Почему вы выдаете её за «пожилую няню»?

Я поднял голову к потолку, надеясь увидеть там подсказку. Или хор ангелов, готовых прийти мне на помощь. Но нет, только потолок.

— Боже мой. Потому что я беспокоюсь за неё. Париж — страшное место.

— А вот здесь вы правы, — Плерво осторожно присел на кровать. Джульетта поджала под себя ноги, но из одеял не вылезла.

— У вас хорошая репутация, шевалье. Мушкетёры за вас горой. Герцог де Тревиль грозился вогнать мне в мошонку раскалённый прут, если я буду вас донимать, — продолжил Плерво.

— Вы не очень его испугались.