В своей прошлой жизни, я неплохо знал английский. А вот в моём теле — теле Шарля Ожье де Батса — нужных нейронных связей не оказалось. Я попытался сосредоточиться, вспомнить хотя бы слово, и тут же моя голова взорвалась от боли. Я схватился за виски.
Мужчина в чёрном обратился ко мне. Чем сильнее я пытался вслушиваться, тем больнее мне было. Хуже того, никто из трёх мушкетёров так ему и не ответил. Тогда бенедиктинец начал что-то тихо и испуганно лепетать. Человек в чёрном снова на него рявкнул и тот заткнулся. Боль пронзала голову тысячей маленьких иголок.
Мужчина снова задал мне какой-то вопрос. Я промычал что-то среднее между всеми известными мне согласными звуками. Тогда человек в чёрном усмехнулся и вытащил из ножен шпагу.
Глава 13
Мужчина сделал шаг мне навстречу, и я в последний раз, волевым усилием, сжал мысль в голове. Именно так, я не сжал пальцами виски, я попытался поймать и удержать одну единственную мысль. Мне пришлось сконцентрировать всю свою ментальную силу для того, чтобы вспомнить то, чего сам Шарль Ожье де Батс помнить никак не мог.
Подняв взгляд на мужчину на чистом английском, я сказал:
— Сэр, просим прощения, но мои друзья дали обед молчания, а я не расслышал вас сразу.
— Как так? Что значит, не расслышал меня сразу?
Я только покачал головой и поклонился мужчине, а затем отступил на шаг назад.
— Я звонарь. Не всегда слышу хорошо. Простите еще раз мою дерзость, профессор?
Профессор, это как «доктор» у гугенотов. Или пенсионер у фламандцев. Слово, означающее совершенно не то, чем кажется. Я догадывался, что сейчас передо мной не просто какой-то странный мужчина в черном, а скорее всего пуританин.
Сами бенедиктинцы, под которых мы замаскировались, и которым принадлежало аббатство, были католиками. А вот пуритане, что наши (уже ставшие мне родными) гугеноты — протестантами. Профессор, если я правильно его определил, кивнул, и всё-таки соизволил убрать шпагу в ножны.
Он повернулся к тому бенедиктинцу, с которым разговаривал до этого де Порто, и спросил его:
— Так что же получается? Четыре неучтённых монаха бродят чёрт знает где, посреди ночи. А вы с ними болтаете?
— Простите, сэр, — снова залепетал монашек.
Это было странно, с точки зрения церковной иерархии, эти люди были друг другу никем. Значит дело было не в религии. Пуританин занимал некое видное место в Лондоне.
— Это наша вина, профессор, — вновь подал голос я, отвлекая пуританина от несчастного монашка.
— Что значит, ваша вина? — уставился на меня мужчина в черном.
— Дело в том, что я и мои друзья хотели видеть новый корабль.