— Принят.

— Я там буду в зале.

— Хорошо.

— И ещё. Бать, я твоё письмо в «Заре» вчера ещё раз перечитал. С тех ребят сегодня в столовой, которые в обед обсуждали — они мне сказали, что таких писем у нас в области от кандидатов в депутаты обычно нет. Партийная риторика, цифры в общем смысле, обещания. Твоё — другое.

— Знаю.

— Они меня сегодня спросили, можно ли в Курске у вас собрать студентов на разговор. Не в этот семестр; в апреле-мае. У них на кафедре экономики такая идея: встреча с депутатом по конкретному региональному кейсу.

— Если в апреле-мае — согласую.

— Хорошо.

К семи мы сели за стол. Ужин обычный. На столе щи, картошка, котлеты, чай.

К восьми сорок Валентина зашла ко мне в кабинет с двумя стаканами чая на подносе. Поставила. Села напротив.

— Паш. Тридцать первого тоже час перед поездом отдохнёшь? Перед дорогой положено.

— Отдохну, обещаю.

— Я тебе вещи на семь дней собрала. Папка с документами у тебя; костюм один, рубашек четыре на каждый день и две запасных, галстук один, бритвенный набор. И книгу положила — «Войну и мир», второй том. Если в Москве по вечерам найдёшь двадцать-тридцать минут, главу прочтёшь.

— За книгу — особое спасибо. Толстой в гостинице на Манежной — это в моём расчёте на сон.

— Валя. Если Сухоруков по моей московской неделе позвонит тебе через школу — передай через Зинаиду в правление. Я перезвоню из гостиницы.

— Передам без вопросов. И ещё по Кате: если Серёжа на той неделе приедет в «Рассвет», он останется в общей комнате — у Кати ему хода нет до твоего возвращения. Это и так у нас правило.

— Знаю, что правило. И знаю, что ты его держишь.

Она допила чай. Унесла стаканы. У двери обернулась.

— Паш. Я с тобой.

— Знаю, Валя. На семь дней Москвы — со мной.

Она вышла.

К девяти я был в кабинете один. Лампа. Тишина.

В тишине я перебрал ещё раз сегодняшний день. Утро с гавриловской телеграммой; артуровский разговор о«гласности» ; нинин документ. Каждый из этих эпизодов рабочая нота, без эмоции.

Я закрыл блокнот.

К десяти лёг.

Я не открыл график на следующие дни: и так помнил — тридцатое в правлении, тридцать первое поезд, первое утром Москва, по дню на министерство до седьмого.«Гласность — это форма работы» , как сказал Кузьмич. С завтрашнего — у меня по форме работы прежняя дисциплина.

Перед сном я вернулся не к утренней артуровой фразе, а к той, что он сказал двумя репликами позже:«Ты опять раскладываешь людей по полкам. Я спрашиваю не председателя» . Эта фраза в кабинете в одиннадцать тридцать утра выбила половицу из-под привычной речи; я к ней не был готов. И ответил без полок. С Артуром — впервые за двенадцать лет дружбы — без них.