— Ну. Предложение было?

— Было. Завотделом сельского хозяйства обкома. Кабинет, «Волга», квартира в Курске.

— И ты отказался. — Это был не вопрос: она прочла ответ раньше, чем я открыл рот.

— Отказался. По форме — вежливо, без ссоры.

Валентина ничего не сказала. Но что-то у неё в эту минуту внутри улеглось — я не уточнял что, я услышал это по тому, как она выдохнула.

— А чем кончился вечер?

— Доброй ночью. Стрельников сказал:«Я ждал такого ответа» . Дымов в лобби сказал:«Готовьтесь к следующему» .

— Следующее — это Семихин?

— Семихин. Бумага у него пойдёт около пятого января.

— Пятое января, — повторила она тихо, будто записывая дату туда, где у неё уже лежали другие мои даты.

Сидели, пили чай. Я ел кусок пирога с яблоками; Валентина не ела, держала чашку в руках. На кухне горела одна лампа над столом, остальные я не включал. Часы на стене над холодильником тикали размеренно; я их слышал так же без отклонения, как тиканье у Сухорукова в гостиной двадцатого декабря.

— Паш. Артур-то в понедельник вернулся?

— Вернулся. Второй экземпляр устава теперь у Корытина в министерском реестре. Параллельная регистрация прошла.

— Значит, у тебя на январь две страховки. Депутатство и Москва.

— Две. И обе настоящие.

— Тогда я спокойнее засну. — Она поднялась убрать чашки.

К часу ночи я лёг.

Перед сном у меня уверенно стояли три сегодняшние короткие фразы. Стрельниковская:«Я ждал такого ответа» . Дымовская:«Готовьтесь к следующему» . И сухоруковская, из второго декабря:«На Семихина смотри внимательно» . Они шли в одной линии.

Я закрыл глаза. Уснул не сразу.

На улице, у двора Артура, кто-то ещё ходил — судя по шагам, сам Артур, второй раз за вечер. Он по приезде из Москвы в понедельник привёз второй экземпляр устава с параллельной регистрацией; этот экземпляр теперь лежал у Корытина в Москве в министерском реестре. Завтрашний день у Артура с Бэлой начнётся со сверки декабрьских отгрузок — у Бэлы за два дня в Москве к ним накопилось пять новых поручений. Об этом я ещё думал, засыпая. Потом перестал думать.

В самом краю засыпания у меня ещё прошла одна короткая мысль. О Сухорукове. Сухоруков второго декабря в гостиной у себя дома пригнул голову над чаем и сказал ровно:«Я этой осенью её посадил. Антоновка. Дойдёт до плодов через пять лет; я её ещё застану» . Сегодня двадцать третье; от второго декабря прошло двадцать один день. Сухоруков на этой неделе был у нас в правлении один раз, в среду, ненадолго; заходил к Зинаиде по бумаге, со мной не пересекался. Я ему через Зинаиду передал поклон.

К двум ночи в «Рассвете» стояла тишина.