— Речь хорошая. Короткая, без партийных украшений. Так и надо.

— Тогда главный вопрос — про вступительную формулировку. Вы её слышали в декабре, повторю целиком:«Не как представителя партии. Как человека, на котором стоит эта деревня» . Под этими словами я готова подписаться. А Вы?

— Под этими словами — готов. Они точные.

— Точные, да. И непривычные. — Нина положила лист, простым карандашом подчеркнула одну строку. — Тридцать пять лет я в каждой своей речи говорила «как представитель партийной организации». Сегодня впервые скажу иначе. И скажу это не оттого, что забыла формулу, а оттого, что выбрала другую. Сознательно.

— Я понимаю, чего Вам это стоит, Нина Степановна.

— Не уверена, что до конца понимаете. — Она глянула на меня поверх очков, без упрёка. — Но это и не нужно. Нужно другое. У меня к Вам последний вопрос, не по протоколу. Вы отдаёте себе отчёт, что после сегодняшнего выдвижения я перестаю быть Вашим парторгом в чисто протокольном смысле?

— Отдаю.

— По форме я остаюсь парторгом. А по существу Вы с сегодняшнего дня — мой кандидат. Это две разные конструкции, и вторая тяжелее.

— Я её беру на себя. И тяжесть в том числе.

— Вот это я и хотела услышать. — Она опустила глаза к листу. — Тогда — к двум.

Я вышел.

В коридоре у дверей парткома меня ждала Зинаида с папкой.

— Павел Васильевич, Корытин звонил, пока Вы были у Нины Степановны. Просил перезвонить — но не срочно, после обеда.

— Тогда наберём его после двух, когда собрание уже закроется.

— Я так и записала: после двух.

К двенадцати я обедал у себя дома. Валентина уже знала о пятом января; знала по календарю, не по разговору. На столе стояли щи, котлеты с гречкой, чай.

— Паш. Собрание в два?

— В два, в большом зале.

— Я приду. Беспартийная, а приду: на выдвижение пускают и сочувствующих, ты знаешь.

— Знаю. Приходи.

Валентина была учительницей шестого «А»; пятого января у неё было два урока с утра, дальше свободно. На партсобрании в «Рассвете» по выдвижению депутатского кандидата собирались члены партийной организации колхоза, двенадцать человек. Валентина в их числе не была; она была беспартийная. Но на партсобрание по выдвижению, по уставу, могли приходить и беспартийные коммунисты-сочувствующие; и обычно приходили: Тамара (Кузьмичёва жена, тоже беспартийная), Бэла, кое-кто ещё. Никто не выгонял.

— А Катя дома была?

— В школе. После уроков обещала сразу в правление зайти.

— Пусть зайдёт. Ей это полезно увидеть.

— Паш. Я тебе одно скажу. Не как жена — как учительница.

— Говори.

— Когда я в декабре в школе говорила с шестым «А» о Великой Отечественной войне, по программе у нас был параграф про оккупацию Курской области; зима сорок второго. Я им рассказывала ту главу, которую ты в три раза прочёл. В классе тогда сидело двадцать восемь детей. Все слушали. Один поднял руку:«Валентина Юрьевна, а почему люди шли в партизаны, если знали, что не выйдут?» . Я ему ответила, как могла: потому что когда выбора нет, идут не за победу, а за себя. Сегодня я тебе говорю эту же фразу. Если у тебя выбора нет, иди за себя.