Но тут стояла грубая кровать из массива какого-то дерева, сделана по-простому, но добротно. Ладно. И так сойдет, если руки-ноги как следует стянуть.

Студеный лежал слегка на боку, был он довольно здоровым. Кое-как опрокинув его на живот, я выдернул руки за спину и перетянул запястья, потом лодыжки. Еще и стянул веревки между собой. В таком виде этот авторитет точно не сможет напакостить, как бы того ни хотел.

Двинул дальше. Сначала к столу — проделал с сидевшим ровно то же, что и со Студеным. Потом — с двумя оставшимися без сознания варнаками. Делал все это в спешке. Печка продолжала греть, а я, как-никак, в верхней одежде тут хлопался. В итоге на лбу выступила испарина.

Я прокрутил в голове общую картину произошедшего, а также риск опасности извне. Если все-таки у них оставались подельники снаружи, то они в любом случае слышали выстрелы. Шума я не слышал, в дверь никто не ломился. Остается надеяться, что живых варнаков на улице больше нет.

Я скинул шапку на стол, вытер потный лоб. Больше разоблачаться пока не стал — нужно было поскорее узнать все, что удастся, про Андрея Палыча. Здесь его, увы, не оказалось, и я нервничал все сильнее.

Раненый в плечо продолжал подвывать. Этот упырь был единственный в сознании, хоть и немного не в себе от полученной раны. Но, думаю, если спрашивать с умом, то и он может поделиться информацией.

— Руку показывай, — сказал я. — Поворачивайся, ща повязку наложу, кровь окончательно остановить надо.

Он послушался и стал разворачиваться ко мне плечом. Я рвал на полосы белую рубаху, которую нашел на кровати Студеного. Не первой свежести, но пойдет для сельской местности.

— Твое счастье, что я сегодня добрый, — буркнул я.

Перевязал плечо туго. Варнак заскрипел зубами, попытался дернуться, да куда там — и ноги, и руки связаны.

— Терпи и не вой.

Закончив перевязку, спросил у него:

— Где офицер? Штабс-капитан где?

Он выругался матом в мою сторону и сплюнул на пол.

— Да чтоб тебя…

Молча достал бебут и поднес его к паху.

Раненый сразу осекся и глаза выпучил.

— Еще слово — и станешь евнухом, — сказал я тихо. — Понял?

Он сглотнул, задышал часто, как загнанный.

— Ну! — я чуть сильнее надавил.

— В подполе! — заверещал он голосом совсем не бандитским. — В подполе он! Там… там он, ей-Богу! Ежели живой ешо, то там.

— Люк в подпол где? — спросил я, не убирая кинжала.

— За печью… в углу… половик… — он тараторил, лишь бы я убрал клинок от его достоинства.

— Лежи смирно. Никуда не уходи, пасть не раскрывай.

Я подошел к печи. Ногой откинул край половика. Здесь было темно, свет от масляной лампы почти не попадал за печь. Поэтому я достал из сундука свою керосинку и запалил.