Максима. Или Гриши. Или, может быть, эта загадка так и останется загадкой навсегда, потому что даже самая честная арифметика бессильна перед тем, что случилось между нами троими за одну безумную неделю в конце лета. И эта мысль пугает меня едва ли не больше всего остального.

Снаружи, во дворе, коротко тявкает соседский пёс, где-то далеко квакают лягушки на пруду. Весь этот обычный, будничный деревенский вечер продолжается вокруг меня как ни в чём не бывало, будто не подозревая, что здесь, в маленькой летней кухне, под огарком свечи, только что решительно, бесповоротно изменилась чья-то жизнь.

Я не знаю, как сказать об этом Максиму. Не знаю, как сказать об этом Грише. Ведь мы все трое договорились забыть там, во дворе дяди Толи. Как теперь постучаться в эту наглухо запертую дверь с новостью, которая перечёркивает саму суть нашего уговора? Не знаю, стоит ли говорить вообще, или лучше молча растить этого ребёнка здесь, в деревне, рядом с мамой и бабой Улей. Спрятать этот единственный оставшийся у меня кусочек того невозможного лета так надёжно, чтобы никто и никогда не смог его отобрать.

Я сижу в летней кухне ещё долго, пока свеча не догорает почти до основания, прижимая к груди этот маленький белый тест, будто он может дать мне ответы, которых на самом деле не знает никто на свете. Где-то глубоко внутри, за всем этим страхом и растерянностью, я вдруг с удивлением обнаруживаю крошечный росток чего-то похожего на нежность. Не к себе, не к сложившейся ситуации, а к этому крохотному, размером с рисовое зёрнышко, созданию. Которое уже, оказывается, успело стать частью меня, даже не спросив разрешения. Точно так же, как когда-то не спросили разрешения два взрослых мужчины, ворвавшиеся в мою тихую деревенскую жизнь одним душным летним вечером.

И единственная мысль, которая крутится у меня в голове, оглушительная и абсолютно честная, звучит так: я понятия не имею, что мне теперь делать.

Совсем никакого.

Я касаюсь ладонью своего живота — снова, уже в который раз за этот бесконечный вечер, — и в этом простом, инстинктивном жесте вдруг обнаруживаю что-то похожее на решимость, зарождающуюся где-то на самом дне моего смятения. Что бы ни случилось дальше, что бы ни решили Максим и Гриша, узнав правду, — я не одна. У меня внутри уже есть крошечный, самый преданный союзник, и ради него я обязана найти в себе мужество, которого не хватило нам всем троим той ночью во дворе дяди Толи.

Где-то там, за дверью летней кухни, чуть слышно скрипит калитка — наверное, ветер, а может, кто-то из соседских котов, — и я вздрагиваю всем телом, вдруг остро, до озноба, ощутив, до чего же я сейчас одна на всём белом свете со своей огромной, невозможной тайной. Одна — и в то же время, впервые за долгое время, уже не совсем одна.