Что я творю?
Самое страшное — я даже не жалею. Но потом, где-то на грани сна, всплывает другое, серьёзное лицо, с тёмными внимательными глазами. И тот самый момент в вишнёвом саду, который так и остался незавершённым.
Максим.
Я переворачиваюсь на другой бок и закрываю глаза, но сон не идёт ещё долго. Потому что где-то в глубине души я понимаю: то, что случилось сегодня в летней кухне, не решило ничего. Оно только всё усложнило — теперь у меня в голове не один Дементьев, а сразу двое, и оба этим летом умудрились пробить броню, которую я строила полгода.
За окном стихает дождь, капли редко и лениво стучат по жестяному отливу, и в этой почти полной тишине я вдруг отчётливо слышу собственное сердцебиение — быстрое, взволнованное, будто оно до сих пор не может определиться, к кому именно так отчаянно рвётся. Я прижимаю ладонь к груди, будто пытаясь его унять, и шепчу в темноту, обращаясь то ли к себе самой, то ли к обоим сразу:
— Это временно. Это просто лето. В сентябре всё вернётся на свои места.
Но даже произнося эти слова, я отчётливо чувствую, насколько неубедительно они звучат даже для меня самой.
8 глава
Максим
Я замечаю, что с Гришей что-то не так, ещё за завтраком. Он слишком тихий для человека, который обычно не может пяти минут прожить без шутки, слишком задумчиво ковыряет вилкой яичницу, слишком часто смотрит в окно, будто ищет там ответ на какой-то невысказанный вопрос. Меня весь день не отпускает странное, тревожное чувство, будто в воздухе повисло что-то важное, что вот-вот должно проясниться. И я даже не подозреваю ещё, насколько близко к правде это ощущение. Вечером я нахожу Гришу на крыльце, куда он вышел якобы покурить, хотя не курит уже пять лет.
— Выкладывай, — говорю я, садясь рядом.
Гриша долго молчит, глядя в темнеющее небо, а потом произносит тихо, без обычной бравады:
— Я влюбился, Макс. По-настоящему. В Соню. И вчера, во время грозы... в общем, кое-что случилось. Между нами.
Я киваю медленно, чувствуя, как внутри у меня одновременно поднимается что-то тёплое и что-то очень болезненное, о чём я боюсь думать прямо сейчас.
— Я знаю, что ты тоже что-то чувствуешь к ней, Макс. Я видел, как ты на неё смотришь. Ещё в офисе видел, если честно.
Я молчу, потому что отрицать бессмысленно.
— И что мы будем с этим делать? — спрашиваю я наконец.
— Не знаю, — честно признаётся Гриша. — Я знаю только одно: я не хочу с тобой из-за неё воевать. Ты мой брат. Я не собираюсь ссориться из-за девушки, даже если девушка — самая невероятная из всех, кого я встречал.
— Пусть решает она, — говорю я наконец, и эти слова даются мне тяжелее, чем любое деловое решение за последние десять лет. — Мы не будем воевать. Мы не будем давить. А там видно будет.