Мы сидим на крыльце ещё долго, молча, глядя на звёзды, каждый думая о своём, но объединённые одним и тем же именем, которое теперь занимает слишком много места в голове у обоих.

Через два дня дядя Толя затевает собирать сено, и вся деревня, кажется, срывается помогать. Соня приходит с граблями, в старой соломенной шляпе, и уже через час понимает, что городская офисная выносливость и деревенская физическая работа — две абсолютно разные вселенные. Я работаю неподалёку, без рубашки, с вилами в руках, и стараюсь не думать о том разговоре с Гришей, но получается плохо. Каждый раз, когда я смотрю на Соню, внутри что-то ноет.

К вечеру мы почти закончили, и все стали расходиться по своим делам. Я оказываюсь в тени стога вместе с ней, потому что, кажется, вселенная снова решила дать нам второй шанс, который я в этот раз не собираюсь упускать.

— Устала? — спрашиваю я, протягивая ей бутылку воды.

— Умираю, — честно признаётся она, падая в мягкое сено. — Как вы, городские мажоры, так ловко справляетесь?

— Дед научил. Единственное место, где отец не мог до меня дотянуться со своими планами на моё будущее.

Она смотрит на меня, на то, как в моих глазах, обычно таких закрытых, сейчас проступает что-то по-настоящему уязвимое. И я впервые за долгое время не пытаюсь этого спрятать. Внутри у меня что-то медленно, со скрипом отпускает — та самая многолетняя привычка держать лицо, держать спину, держать дистанцию даже с самим собой.

— Я слышала про Аллу Бондарь, — говорит она тихо. — Прости, если это не моё дело.

Я молчу долго, вертя в руках соломинку.

— Отец решил, что я должен на ней жениться, чтобы закрепить контракт. Одиннадцать собак — это всё, что я о ней знаю. И больше знать не хочу.

— А ты хочешь чего-то другого? — спрашивает она тихо.

Я поворачиваюсь к ней, и в моих глазах, должно быть, столько всего, что у неё перехватывает дыхание.

— Да, — говорю я просто. — Я хочу.

Я знаю про Гришу. Знаю, что должен, наверное, отступить, дать брату дорогу. Но когда я тянусь к ней медленно, давая ей время, она не отстраняется — наоборот, подаётся навстречу. И когда мои губы наконец касаются её губ, всё вокруг — жара, усталость, запах свежескошенного сена, все мои разумные доводы — исчезает.

— Это было... — начинает она, отстранившись.

— Неправильно, — говорю я. — Нет. Правильно. Впервые за долгое время что-то кажется мне абсолютно правильным.

Она не отвечает словами. Вместо этого притягивает меня за воротник рубашки, и я понимаю: сегодня я не отступлю так просто, как отступил в вишнёвом саду.

Мои руки скользят по её спине, прижимая ближе, и мы падаем в стог сена. Мягкие, колючие стебли обволакивают нас, как живое ложе. Соня подо мной — горячая, дыхание сбивчивое, глаза потемневшие от желания. Я целую её жадно, глубоко, чувствуя, как её пальцы путаются в моих волосах, как она выгибается, когда мои губы спускаются ниже — к шее, к груди, которую я открываю дрожащими от нетерпения руками. Кожа у неё солоноватая от дневного пота, пахнет сеном, солнцем и чем-то невыносимо своим.