— Привет, — говорит он с той самой улыбкой, от которой у меня каждый раз слабеют колени. Но сегодня в ней проскальзывает что-то новое — не обида, которой я боялась, а странная, обезоруживающая честность.

— Гриша, я... — начинаю я, чувствуя, как земля уходит из-под ног, потому что по его лицу видно: он знает.

— Максим мне рассказал. Про стог, — говорит он мягко, беря меня за руку. — Не извиняйся. Я не за этим пришёл.

— То есть вы... не собираетесь друг друга убивать? — спрашиваю я растерянно.

— Мы уже поговорили, — произносит он серьёзно. — По-настоящему поговорили, впервые за много лет. И решили, что не будем воевать друг с другом из-за тебя. Мы оба знаем, что чувствуем к тебе что-то настоящее. Оба. Одновременно. И я знаю, что это звучит безумно, и в городе за такое, наверное, полагается какая-то специальная терапия. Но здесь, где-то между дождём в летней кухне и стогом сена, мы оба поняли одну вещь: мы не хотим заставлять тебя выбирать.

Я смотрю на него, открыв рот, слишком ошарашенная, чтобы придумать хоть одну связную фразу. Голова у меня идёт кругом в самом буквальном, физическом смысле — будто я слишком резко встала после долгого сидения на корточках. А внутри одновременно ворочаются паника, недоверие и то самое пьянящее, запретное облегчение, которое бывает, когда наконец перестаёшь врать самой себе о том, чего ты на самом деле хочешь.

— То есть вы... предлагаете мне...

— Мы ничего не предлагаем прямо сейчас, — говорит он тихо, подходя ещё ближе. — Мы просто говорим, что не будем давить, не будем ревновать друг к другу и не заставим тебя разрываться пополам. Просто позволь себе чувствовать то, что чувствуешь. К нам обоим. А там видно будет.

Вечером Максим зовёт нас обоих на дальний луг поговорить, пока дядя Толя с тётей Олей спят. Мы садимся втроём у затухающего костерка, и разговор получается настолько странным, настолько лишённым всякой ревности и упрёков, что мне кажется, будто я сплю.

Луна светит так ярко, что видно каждую травинку под ногами, и от этого весь мир вокруг кажется ненастоящим. Будто мы попали в какую-то другую, более добрую реальность, где не существует ни субординации, ни деревенских сплетен, ни их отца. Я сижу между двумя мужчинами, чьи лица в свете костра кажутся особенно родными, особенно уязвимыми, и впервые за долгое время не чувствую необходимости выбирать между разумом и сердцем. Потому что здесь, на этом лугу, они наконец-то не противоречат друг другу.

Голос у меня дрожит, и я чувствую, как к глазам подступают слёзы — не горькие, а какие-то другие, тёплые, будто внутри меня что-то разрывается от счастья и от ужаса перед этим счастьем.