— Приехала! — она кидается ко мне, обнимает так, что хрустят рёбра, и тут же отстраняется, чтобы оглядеть с ног до головы, как товар на рынке. — Похорошела. А замуж-то когда, Сонечка? Часики тикают! У меня для тебя парень есть на примете — Санёк, соседский, здоровый, работящий, тракторист!
— Зоя, дай ребёнку хоть выдохнуть, — устало произносит мама тоном человека, который ведёт эту войну не первый год.
— Дай хоть доесть внучке, сваха, — не поднимая глаз от стола, роняет баба Уля. — Потом уже под венец гони.
Я утыкаюсь в тарелку и думаю о том, что если бы тётя Зоя знала, кто на самом деле мои начальники, она бы уже репетировала не свадьбу с трактористом Саньком, а как минимум переговоры с ООН.
— Ты чего лыбишься? — тут же ловит меня баба Уля своим цепким взглядом.
— Соскучилась, бабуль. Просто рада, что дома.
— Ага, — говорит баба Уля с таким выражением, будто прекрасно знает, что я вру, но пока решила не выносить приговор. — Ешь давай. На пустой желудок ещё и не такая чушь в голову лезет.
Мама смеётся, открывает дверь в сени, где пахнет травами и деревом, и я в эту секунду абсолютно, стопроцентно уверена, что впереди у меня месяц безмятежного деревенского счастья.
Ночью я лежу под вышитым полотном на стене, под тонким ситцевым одеялом, которое пахнет так, как пахло всё моё детство — солнцем, сухой травой и чем-то неуловимо родным. Я слушаю, как за окном стрекочут цикады, как где-то далеко лает пёс, как мама ещё возится на кухне, гремя посудой. И впервые за много месяцев чувствую, что моё тело медленно, по сантиметру, отпускает то напряжение, которое накопилось в нём за полгода беготни между переговорными, дедлайнами и собственным бешено колотящимся сердцем всякий раз, когда кто-то из братьев Дементьевых оказывался слишком близко. Здесь, в этой маленькой комнате, где на подоконнике всё ещё стоит моя детская банка с высохшими фломастерами, а на стене висит старая, слегка выцветшая фотография, где мне лет семь и я щербато улыбаюсь в объектив, — здесь мир кажется простым и понятным. Я улыбаюсь в темноту, думая о том, что впереди у меня целый месяц без единой сложности крупнее, чем прополка грядок.
Где-то на самой границе сна мне чудится тихий, низкий смех — не то Максима, не то Гриши. Уже почти провалившись в дрёму, я улыбаюсь этому воображаемому звуку, даже не подозревая, насколько скоро он станет для меня не воображаемым, а самым что ни на есть реальным.
Я не могла ошибаться сильнее.
2 глава
Максим
Кабинет отца пахнет дорогим табаком и деньгами, которые давно решают всё за него. Мы с Гришей стоим перед его столом, как два провинившихся школьника, хотя мне тридцать один, я генеральный директор холдинга, который сам же и построил из девяноста процентов отцовского капитала и на ста процентах своих нервов.