Я тащу чемодан по пыльной дороге к маминому дому, и с каждым шагом с меня будто слезает город — каблуки в сумке, деловой костюм остался висеть в шкафу, я в шортах и старой футболке. Мне двадцать шесть лет, а чувствую я себя студенткой на летних каникулах.

— Сонька! — мамин голос долетает раньше, чем я успеваю дойти до калитки. Мама вылетает на крыльцо в фартуке, с половником в руке, и несётся мне навстречу. — Приехала, моя ты городская!

Я тону в её объятиях, в запахе борща и сдобы, и думаю: вот оно. Вот ради этого стоило жить весь этот сумасшедший год. Всё тело у меня вдруг обмякает, будто из него разом вынули невидимый металлический стержень, на котором я держалась последние месяцы. Тот самый стержень, что заставлял меня держать спину прямо на планёрках, улыбаться клиентам сквозь усталость и делать вид, что от голоса одного конкретного мужчины у меня не подкашиваются колени. Здесь, в мамином дворе, среди запаха скошенной травы и куриного переполоха у сарая, этот стержень оказывается попросту не нужен. И я впервые за долгое время чувствую себя не «Софьей Андреевной, ассистенткой по спецпроектам», а просто Сонькой — той самой, что бегала здесь босиком в детстве.

— Мам, я так соскучилась, — говорю я в её плечо.

— А похудела как! — она отстраняет меня на расстояние вытянутой руки и оглядывает придирчиво, как инспектор на границе. — Кормят тебя там вообще, на этой твоей работе? Начальники твои шикарные хоть обедать дают?

При слове «начальники» у меня внутри что-то предательски дёргается, и я мысленно даю себе подзатыльник.

— Мам, всё нормально с обедами.

— То-то и нормально, — фыркает мама и тянет меня за руку в дом. — Ничего, у меня откормишься. Целый месяц, слава богу, без этих твоих боссов. Отдохнёшь по-человечески.

— Отдохну, — киваю я с чувством, будто приношу присягу.

Целый месяц вообще без мужиков-начальников. Тишина. Покой. Никто никуда не зовёт «срочно».

За обедом стол прогибается так, что мне физически жалко его ножки: варёная картошка, залитая маслом так щедро, что блестит, как лакированная, мамины коронные котлеты, малосольные огурцы, зелень пучком в банке, как букет, и компот в трёхлитровой банке. Всё это напоминает стратегический запас на случай осады. Во главе стола восседает баба Уля — маленькая, сухая, с глазами, которые, я подозреваю, видят сквозь стены, сквозь годы и сквозь мою черепную коробку.

— Отощала, — выносит она первый приговор, оглядев меня поверх очков. — В городе вас чем кормят? Воздухом?

Дверь распахивается без стука — тётя Зоя, мамина сестра, влетает в дом с таким видом, будто в стране объявили тревогу, а она единственная, кто в курсе.