Я знаю этот кабинет хорошо — каждую царапину на дубовом столе, каждую тень от жалюзи, ложащуюся на ковёр в это время дня. Потому что провёл здесь, стоя вот так же навытяжку, добрую половину своей сознательной жизни. В детстве меня вызывали сюда за плохие оценки. В юности — за неподобающее поведение на светских приёмах. Теперь, когда мне тридцать один и я давно перерос все эти детские провинности, отец нашёл новый повод — моё собственное сердце, которое, по его расчётам, обязано биться исключительно в интересах компании.

— Алла Бондарь, — говорит отец, не поднимая головы от бумаг, — прекрасная партия. Отец её, Бондарь-Инвест, это половина наших подрядов на следующие пять лет. Свадьба осенью.

— Пап, — говорю я максимально ровным голосом. — Я её видел один раз. Она сорок минут рассказывала мне про своих собак. У неё их одиннадцать.

— А у Панкратовой их семнадцать, — вставляет Гриша вполголоса, и я чувствую, как у меня дёргается щека.

— Кира Панкратова, — отец поднимает взгляд на Гришу. — Тебе уже тридцать. Пора остепениться.

Мы выходим из кабинета молча, и я чувствую, как во мне медленно закипает та тяжёлая, немая ярость, которую я научился прятать под маской вежливой невозмутимости ещё в подростковом возрасте. Ярость на то, что меня, взрослого мужчину, продолжают двигать по шахматной доске отцовских интересов, будто я до сих пор пешка, а не человек с собственным сердцем, которое, как выясняется, ещё способно на что-то, кроме расчёта дивидендов. В лифте Гриша первым не выдерживает.

— Ну что, братан. Бежим?

— Куда бежать, — говорю я устало. — Отец нас найдёт где угодно.

— Не в каждой деревне, — ухмыляется Гриша. — Например, у дяди Толи. Он же нас звал сто раз, помнишь? Отец туда даже дорогу не помнит.

Я молчу секунду, взвешивая, потом киваю.

— Ладно. Едем к дяде Толе. Ляжем на дно. На месяц.

Гриша

Я за рулём, брат мрачно смотрит в окно, и последние высотки города сменяются полями подсолнухов.

Некоторое время мы едем молча, и я решаюсь спросить то, что вертится у меня на языке ещё с разговора в кабинете отца.

— Знаешь, что самое обидное, Макс? Отец даже не спросил, будем ли мы счастливы с этими девушками. Его вообще не интересует наше счастье. Его интересует контракт.

— Отец никогда не спрашивал про счастье, — отзывается Максим устало. — Он спрашивал про баланс. Мама однажды сказала мне, ещё когда я был подростком: «Твой отец умеет любить только то, что приносит прибыль». Тогда я решил, что она просто злится после очередной ссоры. Теперь думаю, что она была абсолютно права.

— А ты думал, какой была бы наша жизнь, если бы мама была жива? — тихо спрашиваю я. — Может, она бы за нас заступилась.