Баба Уля, наблюдая, как я неумело пропалываю морковь, качает головой с видом человека, разочарованного во всём современном поколении.

— Ты гляди, руки-то беленькие какие, — вздыхает она. — Разучилась совсем.

— Бабуль, я тут не живу с восемнадцати лет.

— А раньше приезжала — хоть что-то помнила, — не сдаётся она, но всё же садится рядом на перевёрнутое ведро и, кряхтя, показывает мне заново, как правильно держать тяпку, будто мне не двадцать шесть, а шесть.

Утреннее солнце ещё не успело набрать полную летнюю ярость, воздух пахнет росой, укропом и чем-то сладковатым — кажется, зацвела липа за околицей. И я, сидя на корточках среди грядок, вдруг ощущаю такой прилив простого, безусловного счастья, что на глаза наворачиваются слёзы. Городская жизнь приучила меня к тому, что покой нужно заслужить — переработками, идеальными отчётами, безупречной пунктуальностью. А здесь, оказывается, достаточно просто сидеть в земле по локоть и слушать, как баба Уля бранит меня за неправильную осанку, чтобы почувствовать себя абсолютно, по-детски счастливой. Я и не подозревала, до чего же соскучилась по этому чувству — по праву быть просто собой, без должности, без отчётности, без необходимости держать лицо.

К обеду во двор влетает тётя Зоя с корзиной яиц, используя её скорее как повод, чем как реальную необходимость.

— Валя! К Толе Дементьеву племянники приехали! Городские! Машина — блеск, я такую только в телевизоре видела! В костюмах приехали, представляешь, в такую жару!

У меня внутри что-то тревожно екает — коротко, остро, будто кто-то дёрнул за невидимую струну где-то под рёбрами, — но я списываю это на жару. Дементьевых в моей жизни хватает и без деревенских совпадений — фамилия распространённая, мало ли. И всё же где-то на периферии сознания, в том самом уголке, который отвечает за интуицию, а не за здравый смысл, поселяется неприятное предчувствие, будто я уже знаю ответ, просто пока отказываюсь себе в этом признаться.

— Может, там и с городскими познакомишься, — довольно кивает мама.

Я мысленно молюсь всем известным мне богам, чтобы это оказались какие-нибудь совершенно другие городские. Но что-то холодное и очень нехорошее уже поселяется у меня под ложечкой, и весь остаток дня я хожу, прислушиваясь к каждому шуму со стороны улицы, вздрагивая от каждого проехавшего мимо мотоцикла, будто уже подсознательно готовлюсь к встрече, которую разум мой всё ещё отказывается признать неизбежной.

Максим

Дядя Толя встречает нас во дворе с молотком в руке и таким выражением лица, будто мы приехали не с чемоданами, а с целым цирком.