Что-то подсказывало ему, что он не первый пришёл сюда. Эта мысль возникла внезапно, но сразу показалась несомненной. И почти в ту же минуту он понял, что не ошибся.

На другом краю острова появился человек. Он шёл медленно, спотыкаясь на неровной поверхности, и было видно, что путь дался ему нелегко. Его лицо казалось измождённым, почти болезненным, а в осунувшихся чертах читалась та же одержимость, которую Роман слишком хорошо знал по себе.

Он тоже был музыкант. В его руках была флейта, и он держал её с такой напряжённой решимостью, словно именно этот инструмент должен был открыть перед ним запретную дверь. Он остановился, тяжело дыша, и поднял взгляд на статую, не отводя глаз от её неподвижного лица.

Роман затаился ещё глубже в своём укрытии. Он не знал, кто этот человек, откуда пришёл и что именно ищет на острове, но чувствовал, что сейчас увидит нечто важное и страшное. Воздух вокруг словно стал плотнее, а тишина — ещё тяжелее.

Музыкант поднёс флейту к губам и заиграл. Первые звуки разрезали воздух резко и почти грубо, так что Роман невольно вжался в плечи. В этой музыке не было ни смирения, ни осторожности — только самоуверенная попытка подчинить себе пространство, заставить его раскрыться силой.

Мелодия была резкой, напряжённой, почти вызывающей. Она не просила — она требовала. Каждый звук ударялся о скалы и возвращался гулким эхом, словно сам остров сопротивлялся этой дерзкой песне.

И тогда статуя пришла в движение.

Сначала Роман не поверил своим глазам. Это было едва заметное изменение, почти неуловимый сдвиг тяжёлой каменной массы. Но в следующую секунду раздался сухой, тяжёлый скрип, и гигантская голова начала медленно поворачиваться.

У Романа по спине пробежал холодок. Движение было неторопливым, чудовищно медленным, как будто оживала не просто статуя, а сама древняя воля этого острова. В нём не было ни поспешности, ни ярости — только холодная уверенность силы, которая знает, что её не остановить.

Каменные глаза вспыхнули. В их глубине зажглось голубоватое, ледяное свечение, тусклое, но пронизывающее до самой кости. Это не был живой свет — скорее отблеск морозной бездны, которая веками ждала своего часа.

Музыкант дрогнул. Роман видел, как напряглись его плечи, как на миг замерли пальцы на флейте. Но человек не остановился и, будто в отчаянной попытке победить страх, заиграл ещё громче.

Тогда раздался рёв.

Он был не похож ни на человеческий голос, ни на крик зверя. Это был звук ломающегося ледника, грохот раскалывающейся вечной мерзлоты, рокот глубинного холода, которому дали голос. Казалось, что сам остров заговорил через каменные губы своей хранительницы.