Он вспоминал свои концерты, перебирая их в памяти один за другим. Аплодисменты, которые гремели в зале, заполняя пространство восторгом. Свет сцены, слепящий глаза и дающий чувство власти. Голоса, называвшие его гением, пророчившие великое будущее. И вместе с этим приходило другое чувство, тяжёлое и горькое, — сомнение, которое теперь разъедало душу. А что, если всё это было не тем, что нужно на самом деле? Что, если его музыка давно перестала быть искренней, превратившись в отточенный механизм? Что, если в ней стало слишком много желания быть услышанным, признанным, запомненным, и слишком мало той простой истины, с которой всё начиналось?

Он сжал руки так сильно, что ногти впились в ладони, но боль не принесла облегчения. Эти мысли были опаснее холода, потому что от них нельзя было укрыться, нельзя было спрятаться за стенами пещеры. Потому что если они правдивы, значит, он пришёл сюда не по той причине, и тогда его судьба будет такой же, как у того человека с флейтой, — мгновенной и беспощадной.

Роман попытался вспомнить самый первый сон, тот, с которого всё началось. Ту мелодию, которая прозвучала в тишине и перевернула всю его жизнь. Тот момент, когда он ещё ничего не хотел, кроме одного — услышать её снова, удержать в памяти, сделать своей. Тогда не было ни славы, ни амбиций, ни мыслей о том, что скажут другие. Только тишина, наполненная ожиданием. И зов, которому невозможно было сопротивляться.

Он медленно поднял голову, чувствуя, как что-то сдвигается внутри. Может быть, именно это и было важно на самом деле, а не всё остальное, что он так долго считал значимым. Не техника, отточенная до совершенства. Не сила звука, заполняющая залы. Не желание победить, доказать, стать лучшим. А способность слышать — по-настоящему, глубоко, до самого дна.

Вечером второго дня ветер усилился, и теперь его завывания стали почти невыносимыми. Он завывал в расщелинах скал, словно живое существо, и приносил с собой ледяную пыль, которая оседала на камнях тонким слоем. Роман сидел у входа в пещеру, поджав ноги и кутаясь в куртку, и смотрел в сторону моря, где за тёмной линией воды скрывался путь, по которому он пришёл. Там, за горизонтом, осталась его прежняя жизнь, такая далёкая и чужая теперь.

Он думал о том, что может уйти, и эта мысль приходила к нему снова и снова. Он ещё мог это сделать — собрать остатки сил и вернуться, пока не поздно. Оставить всё это позади, забыть как страшный сон, вернуться к тому, что было раньше. Эта мысль была неожиданно лёгкой, почти соблазнительной, сулящей покой и безопасность. Но она не давала покоя, потому что вместе с ней приходило понимание, от которого невозможно было отмахнуться: он никогда больше не сможет забыть этот зов, даже если очень захочет. Даже если он уедет на край земли, даже если попытается жить как раньше, делая вид, что ничего не случилось, музыка не исчезнет. Она будет звучать внутри него, тихо и настойчиво. Всегда.