В этот момент статуя повернулась к нему. Движение было медленным, как и прежде, но теперь Роман не отводил взгляда и видел, как тяжёлая каменная голова разворачивается, а ледяная корона слабо искрится в свете рассвета. Он ощутил её взгляд не как образ, а как давление — словно невидимая тяжесть легла на его плечи и грудь, и холод прошёл по телу, пробирая до самой крови, заставляя на мгновение подумать, что он не сможет сделать ни шагу.

Но он не отступил. Он стоял, удерживая этот взгляд, и именно в центре этого страха почувствовал не только холод, но и нечто иное — боль, которая не принадлежала ему. Это было глубокое и древнее чувство, огромная, почти бездонная тоска, в которой не было ни начала, ни конца, и Роман понял, что это одиночество не его, а её — Каменной хранительницы, чьё молчание длилось слишком долго.

Он медленно вдохнул, и его руки больше не дрожали. Он знал, что должен сделать, и потому снял футляр и достал скрипку — инструмент, в котором всегда было больше человеческого, чем в любом другом звуке. Подняв смычок и на мгновение закрыв глаза, он не стал искать идеальную форму или пытаться сыграть всю мелодию, а выбрал лишь один фрагмент — самый тихий и самый болезненный, тот, в котором звучали расстояние и утрата.

Звук родился тихо и осторожно, не разрезая воздух, а вплетаясь в него, словно боялся разрушить тишину. Роман играл не как виртуоз и не стремился к совершенству — он играл как человек, который открывает свою рану, и каждая нота становилась признанием, в котором звучали усталость, тоска и память о чём-то бесценно утраченном. Музыка текла мягко, но уверенно, и вместе с ней пространство вокруг начало меняться.

Сначала это было едва заметно — лёгкое напряжение в воздухе, едва уловимое колебание, затем раздался глухой стон, словно сам камень не выдержал того, что проснулось внутри него. Роман открыл глаза, не прекращая играть, и увидел, как лицо Хранительницы меняется: её строгие черты дрогнули, а выражение начало распадаться, уступая место боли, накопленной за века.

Из её глаз потекли слёзы — густые, прозрачные, как стекло, медленно скатывающиеся по каменному лицу и падающие вниз, застывая на лету. Когда они касались скал, раздавался сухой звук, похожий на хруст льда, и в этом звуке было что-то окончательное и необратимое. Роман не остановился, продолжая играть, потому что чувствовал — сейчас нельзя прерывать музыку.

И тогда он услышал голос. Не ушами, а внутри, словно он возник прямо в его сознании, тихий и надломленный, пришедший из какой-то бесконечной глубины.