трактатах» и других вещах. Слово, не обозначающее то, что оно обозначает, — вот, может, главное, формально, эйдетически главное, что объединяет мои и Шурины вещи. Ведь и Слово, то есть Бог, стало тем, что оно не есть, — человеком. Но и в том, что оно не есть, оно есть то, что оно есть, — Бог. Тогда: слово, не обозначая того, что оно обозначает, или обозначая то, что оно не обозначает, обозначает то, что оно обозначает; обозначая именно не то, что оно обозначает, оно обозначает то, что оно обозначает. Это обозначение того, что обозначает, через обозначение того, что не обозначает, — предмет лингвистики, логики, гносеологии, теологии и поэзии. 25 ноября. В «Разговорах» В. сказал: «Гортензией» я жил дольше, чем другими своими вещами. — Это и есть то, что я назвал стеклянным кораблем. Когда пишешь и еще некоторое время после того, как написал, живешь этой вещью, не просто в мыслях, записанных в ней, тем более что в моих вещах трудно, а иногда невозможно отделить мысль от того, как она записана, но живешь именно самой вещью. Это не тщеславие: с 1941 года до 1964 никто не читал моих вещей, об опубликовании их я и думать не мог. Это то, что сказал Пушкин: ты царь, живи один. Я жил один своей вещью — пока писал ее и некоторое время после написания. Это был какой-то устой моей жизни — я назвал это стеклянным кораблем. Я был в стеклянном корабле — что-то вроде шапки-невидимки; самая большая сила: я всё знаю, всё вижу, всё могу, меня никто не видит, не знает. Это — сила творения: никто не знал, что я как бы сотворил новый мир, может, никто никогда и не узнает, мне это было безразлично, я всё видел, знал, я сотворил новый мир. Гордыня ли это? Может, самая идеальная — тогда самая большая. Блаженны нищие духом. Был ли я нищ духом в моем стеклянном корабле? Не знаю, ведь я всегда чувствовал: я не написал, а только записал, что мне дано было. Заканчивая вещь, я чувствовал: через меня прошло, опустошило, опустошило от всей заполнявшей меня грязи, теперь я пуст, пуст и чист, почти чист — так записал я, закончив «Квадрат миров». Вторым моим устоем была лестница Иакова, и, когда не было первого, когда я не писал, оставался второй и за ним был Бог. Но и за первым был Бог, ведь я не писал, только записывал. Первый устой я потерял 12.1.62. Но еще до этого, с 1959 или 1960 года, творчество стало иссякать. 16.Х.63 я потерял и второй устой. Тогда устоем стал Сам Бог — в радости страдания. С ноября или декабря 1963 года я снова стал писать. Но стеклянного корабля уже не было, даже