После грехопадения человек обрекается на то, чтобы желать, испытывать вину и нехватку. Он свободен, но эта свобода ограничена узким коридором возможного, которое принуждает к постоянному выбору между одним и другим, оборачиваясь рабством свободы выбора. Потенциальность, основанная на постоянном отрицании тех или иных возможностей, и сама состоит из негативности, из «самого ничто» (μὴ ὄν). Этот «меон», во-первых, не может быть чистым ничто (οὐκ ὄν), а постоянно обращается во что-то и, во-вторых, базируется на вечном вожделении, воле к воплощению. Всё это на первый взгляд выглядит опять-таки как обскурантистская версия христианского неоплатонизма, но, учитывая сказанное выше о «горизонтальности» одностороннего синтеза и имманентности единого / реального (Бога) у Друскина, можно снова рискнуть и сравнить эти фигуры мысли с современной философией потенциальности и творческой силы жизни. Речь идет о концептуальной коллизии, являющейся конститутивной для таких мыслителей, как Жиль Делёз и Джорджо Агамбен. Делёз, как и Друскин, исходит из монистической онтологии Спинозы и философии времени Бергсона. Он различает два творческих начала — потенциальное и виртуальное. Потенциальность для него также окрашена нехваткой и страстью к актуализации. Эта категория основана на ложной (согласно Бергсону) проблеме небытия / ничто [73] (вспомним формулу Друскина, который тоже отрицает самостоятельность категории ничто: «что = ничто, но само ничто ≠ что»). При этом, однако, Делёз определяет имманентное («план имманенции») или реальное как то, что существует не только актуально, но и в модусе возможности быть другим или быть по-другому. Этот модус реальности, отделенный от желаний, планов или проектов человеческого «я», но при этом являющий себя материальному воображению человека в виде свободно циркулирующих образов еще не явленного [74] , и представляет собой инстанцию творческой мощи бытия (становления). Агамбен не отказывается от ценности понятия о потенциальном. При этом он, как и Друскин, прямо связывает его с грехопадением: Поскольку бытие, наиболее близкое человеку, — это способность быть собственной возможностью, то поэтому… человек всегда испытывает фундаментальную нехватку, и он сам и есть эта нехватка… Таким образом, будучи возможностью и бытия, и небытия, человек уже всегда в долгу, у него вечно нечистая совесть — прежде, чем он совершит какой-либо поступок. В этом и состоит смысл древней теологической доктрины о первородном грехе [75] . Однако, кроме возможности бытия