— И что же дальше?

— Дальше решено срочно брать Лесницына. Помчались в райотдел, связываться с областью… Думаю, прямо тепленького его и возьмут, ночью. Но это, дорогой товарищ Сергеев, уже не наша задача! Мы свое дело сделали, и вроде бы совсем неплохо.

— Но хотелось бы знать итог всего…

— Узнаем, — пообещал полковник. — Не переживай.

— Я и не переживаю.

— Ну и отлично. Поехали!

…В части Романов распорядился, что завтра рядовому Сергееву объявляется выходной. Сказал и про Грома. Смольников, конечно, разволновался, но я постарался уверить его, что жизни пса ничего не угрожает.

— Жизни-то — ладно, — произнес старлей, — а вот как со службой у него будет… Может ведь и негодным оказаться.

Я пожал плечами:

— Тут гадать нечего. Поживем — увидим.

— Это точно, — вздохнул взводный. — Ну, иди отдыхай.

От множества событий и информации я как-то душевно перегрелся, что ли. Казалось, что не усну. Спать совсем не хотелось. Но когда улегся, одеялом накрылся… И не успел заметить, как вырубился. И проспал почти целый день. Проснулся чуть ли не перед ужином.

Ребята, узнав про ранение Грома, взволновались, стали расспрашивать, но я слегка слукавил, сказав, что дал подписку о неразглашении:

— Пацаны, ничего не могу сказать, кроме того, что преступников задержали. Двоих. Кто они?.. Даже не спрашивал. И не буду. Меньше знаешь — крепче спишь.

Так я закрыл тему. Уже совсем перед построением в столовую стало известно, что Смольников, сдав дежурство по части, не поленился сгонять в ветклинику. Врач на месте был другой, вернее, другая, женщина. Но она уверила комвзвода, что все будет в порядке, и через несколько дней пса можно будет забирать.

И с этого момента ко мне пришло странное чувство: законченности того, что случилось со мной за последние несколько недель. Собственно, того, что произошло в этой части. Остались завершающие штрихи картины — и все, можно считать, в загадочной истории поставлена точка. Ну, а пока многоточие, но это совсем ненадолго…

Несколько дней прошли с этим чувством. Его трудно описать — ну, черт знает, какое-то абсолютное спокойствие, даже умиротворение, что ли. Типа — все что мог, я сделал, и теперь будь, что будет. Время бежало своим чередом, служба, наряды, дембеля в поте лица гнали свой «аккорд»… И все-таки неуловимо, но уверенно я ощутил ветер времени, перемены в моей жизни. Нечто непоправимо закончилось, а новое еще не началось, но совсем рядом, никаких сомнений. Что будет, я не знал, но знал, что надо просто ждать, и все. И оно будет.

И вот морозным утром, на разводе Романов объявил: