И вот уже три дня я играю роль «хорошего дяди». Показываю, рассказываю, учу, вожу по окрестностям, отвечаю на миллион вопросов.

Я обрадовался, когда Самир с Айной согласились отпустить Гулю, однако три дня непрерывного общения с племянницей показали, что радость была преждевременной.

За семь лет тихой, размеренной жизни я привык к тому, что мой день принадлежит только мне. Я просыпаюсь, пью чай, ухожу в мастерскую, работаю над зельями, читаю старые трактаты, иногда выхожу в поле или в лес, чтобы побыть одному. Фаэлина — идеальная жена. Она чувствует, когда мне нужно молчание, когда — разговор, когда лучше просто посидеть рядом и не лезть с расспросами.

А Гуля просыпалась с первыми петухами и уже через минуту стучалась в дверь спальни: «Дядь Китт, а мы сегодня куда пойдём?». Она не умолкала ни на минуту. Она задавала вопросы, иногда перебивала, не дослушав ответ, чтобы спросить о чем-то новом. Она вертелась, прыгала, бегала, хватала всё, что плохо лежит, и пыталась использовать не по назначению. Она требовала внимания каждую секунду бодрствования.

И я поймал себя на мысли, что играть роль «хорошего дяди» стало трудновато. Не потому, что Гуля плохая, девчонка замечательная: живая, умная, любопытная, смелая. Просто я уже отвык, что рядом постоянно находится кто-то, кроме Фаэлины.

Одно дело — принять гостей раз в месяц или посидеть часика три в кругу простых жителей деревни, послушать деревенские сплетни, выпить медовухи, пошутить. И совсем другое — когда рядом всегда есть ребёнок, которого нужно чем-то занять.

И не вручишь ведь ей смартфон, не пошлёшь в компьютер играть. Нет здесь подобного.

Не то чтобы я жалел, что пригласил Гулю. Она искренне радовалась каждому новому открытию, и эта радость была заразительной. Я чувствовал гордость, когда у ребенка получались упражнения. Когда она притащила полную корзину подосиновиков и потребовала, чтобы Фаэлина пожарила их к ужину, я улыбался. Когда она, вымокшая до нитки, но сияющая, тащила ведерко с трепыхающейся рыбой, я вспоминал себя в её возрасте.

Но к вечеру третьего дня мне уже хотелось и в одиночестве посидеть. Отдохнуть от энергичной егозы.

И ещё одно — тянуло обратно в мастерскую.

Эксперименты, которые я оставил перед поездкой в Циншуй, ждали продолжения. Я почти нашёл решение одной давней проблемы — той самой, что не давала мне покоя уже семь лет. На столе в мастерской стояли полдюжины пробирок с разными составами, лежали раскрытые трактаты, на полях которых я делал пометки. Ещё месяц-другой практической работы и я, возможно, нащупал бы нужную формулу.